Я отмахиваюсь, ругаю ее, как Джул.
— Пошла.
Наклоняюсь, опускаю руку к земле и бегу на нее.
Она отскакивает, бросается прочь, потом останавливается, следит за мной.
Мычит.
Уходит на тропинку и стоит там, глядит на тропинку.
В хлеву темно, тепло, тихо и пахнет.
Могу плакать тихо и смотрю на холм.
Кеш идет на холм, хромает, — с церкви упал.
Смотрит вниз, на родник, потом на дорогу и назад, на хлев.
Припадая на ногу, идет по тропинке и смотрит на порванную вожжу, на дорожную пыль и вдаль на дорогу, куда утянулась пыль.
— Ага, небось уже дом Талла пробежали.
Дом Талла пробежали.
Кеш повернулся и захромал по тропинке.
— Гад.
Я ему показал.
Гад.
Я уже не плачу.
Я ничего.
К холму подходит Дюи Дэлл и зовет меня.
«Вардаман».
Я ничего.
Я тихо.
«Эй, Вардаман».
Теперь могу плакать тихо, чувствую и слышу слезы.
— Тогда этого не было.
Еще не случилось.
Вон где она лежала, на земле.
А теперь она будет ее жарить.
Темно.
Слышу лес, тишину: я их знаю.
Но звуки не живые — и его тоже.
Словно темнота лишила его цельности, разъяла на составные части — храпы, топы, запахи остывающего тела и аммиачные волосы; обманчивое видение связанного целого из пятнистой шкуры и крепких костей, внутри которого отдельное, потаенное и знакомое ЕСТЬ отлично от моего ЕСТЬ.
Я вижу, как он распадается — ноги, дикий глаз, яркие пятна, будто холодные огни — и, паря во тьме, тонет, меркнет; все вместе и ничего по отдельности; все по отдельности и ничего.
Я вижу, как летит к нему слух и захлестывает, гладит, лепит его плотное тело: копыто, бедро, плечо и голову; запах и звук.
Я не боюсь.
— Поджарили и съели.
Поджарили и съели.
ДЮИ ДЭЛЛ
Он помог бы мне, если б только захотел.
Как будто для меня все на свете заключено в этой толстой туше, и нельзя поверить, что в ней найдется место еще для чего-нибудь очень важного.
Он — большая туша, а я — маленькая туша, и если в большой нет места еще для чего-нибудь важного, разве может найтись место в маленькой?
Но я знаю, что оно нашлось: Бог подает женщинам знак, когда случилось неладное.
Это потому что я одна.
Если б я могла его почувствовать, все было бы иначе, потому что я была бы не одна.
Но если бы я была не одна, все бы про это узнали.
А он смог бы мне помочь, и тогда я не была бы одна.
Была бы одна не огорченная.
Я пустила бы его между собой и Лейфом, как Дарл стоит между мной и Лейфом, поэтому Лейф тоже один.
Он — Лейф, а я — Дюи Дэлл, и, когда мама умерла, мне надо было выбраться из себя, Лейфа и Дарла — ведь он мог бы мне помочь, а не знает этого.