Так что пироги, можно сказать, ничего не стоили, и мистер Талл сам понимает: отложила я сверх того, что на продажу, — можно считать, нашли их или в подарок получили.
— Должна была взять пироги, — говорит Кэт, — ведь она все равно что слово тебе дала.
Господь видит сердце.
Если так Он захотел, что у одних людей одно понятие о честности, а у других другое, то не мне Его волю оспаривать.
— Да на что они ей? — говорю.
— А пироги удались на славу.
Одеялом накрыта до подбородка, наружу только голова и руки.
Она лежит на высокой подушке, чтобы смотреть в окно, и каждый раз, когда он берется за пилу или топор, мы его слышим.
Да и оглохни, кажется, а взглянуть только на ее лицо — все равно услышишь его и почти что увидишь.
Лицо у нее осунулось, кожа обтянула белые валики костей.
Глаза истаивают, как два огарка в чашечках железных подсвечников.
Но вечной благодати нет на ней.
— Пироги удались на славу, — я говорю.
— Но Адди пекла лучше.
А как девчонка стирает и гладит, — если это и вправду глаженое, — видно по ее наволочке.
Может, хоть тут поймет свою слепоту — когда слегла и жива только заботами и милостями четверых мужчин и сорванца — девчонки.
— У нас тут никто не умеет печь, как Адди Бандрен, — говорю.
— Оглянуться не успеем, как она встанет на ноги, примется печь, и тогда нашу стряпню никому не сбудешь.
Бугорок от нее под одеялом не больше, чем от доски, и, если бы не шелест шелухи в матрасе, нипочем не догадаться, что дышит.
Даже волосы у щеки и те не колыхнутся, хотя девчонка стоит прямо над ней и обмахивает веером.
У нас на глазах, не переставая махать, поменяла руку.
— Уснула? — спрашивает Кэт.
— На Кеша смотреть не может, — говорит девчонка.
Слышим, как вгрызается в доску пила.
С храпом.
Юла повернулась на сундуке и смотрит в окно.
Красивые на ней бусы и к красной шляпе идут.
Не скажешь, что стоили всего двадцать шесть центов.
— Должна была взять пироги, — говорит Кэт.
Деньги эти я бы с толком употребила.
А пироги мне, кроме работы, можно считать, ничего не стоили.
Скажу ему: промашка у каждого может случиться, но не каждый, скажу, выйдет после нее без убытка.
Не все, скажу, могут съесть свои ошибки.
Кто-то идет по передней.
Это Дарл.
Прошел мимо двери, не заглянув, и скрывается в задней части дома.
Юла смотрит на него, когда он проходит.
Рука у нее поднялась, трогает бусы, потом волосы.
Заметила, что я за ней наблюдаю, и сделала пустые глаза.
ДАРЛ
Папа и Вернон сидят на задней веранде.
Оттянув двумя пальцами нижнюю губу, папа ссыпает за нее молотый табак с крышки табакерки.
Они обернулись и смотрят на меня, а я перехожу веранду, опускаю тыкву в кадку с водой, пью.
— Где Джул? — спрашивает папа.
Еще мальчишкой я понял, насколько вкуснее вода, когда постоит в кедровой кадке.
Прохладно-теплая, и отдает жарким июльским ветром в кедровой роще.
Она должна постоять хотя бы часов шесть, и пить надо из тыквы.
Из металла никогда не надо пить.
А ночью она еще вкусней.
Я лежал на тюфяке в прихожей, ждал, и, когда они все засыпали, вставал и шел к кадушке.