Кадушка черная, полка черная, гладь воды — круглый проем в ничем, и, пока не зарябилось от ковша, видишь звезду-другую в кадке и в ковше звезду-другую, пока не выпил.
Потом я подрос, повзрослел.
Ждал, чтобы уснули, и лежал, задрав подол рубашки, слышал, что спят, осязал себя, хотя не трогал себя, чувствовал, как веет прохладная тишь на мои члены, и думал: не занят ли этим же в темноте Кеш, не занялся ли этим года за два до того, как я захотел заняться.
У папы ноги растоптанные, пальцы кривые, корявые, гнутые, а мизинцы совсем без ногтей, — оттого что мальчишкой подолгу работал в сырых самодельных туфлях.
Его башмаки стоят возле стула.
Как будто вырублены из чугуна тупым топором.
Вернон был в городе.
Чтобы он поехал в город в комбинезоне, я ни разу не видел.
Говорят: это все жена.
Тоже была когда-то учительницей.
Я выплеснул опивки из ковша на землю и утерся рукавом.
К утру дождь пойдет.
А то еще и до ночи.
— В хлеву, — отвечаю.
— Запрягает мулов.
С конем своим он возится.
Пройдет через хлев на выгон.
Коня не видно: он в сосновых посадках, в холодке.
Джул свистит, пронзительно, один раз.
Конь всхрапывает, и Джул видит его: мелькнул, весело лоснясь, среди синих теней.
Джул опять свистит: конь ссыпается по склону, упираясь передними ногами; острыми ушами прядет, разноцветными глазами водит — и остановился боком к Джулу, шагах в десяти, глядит на него через плечо, в игривой и настороженной позе.
— Давай-ка сюда, почтенный, — говорит Джул.
И срывается с места.
Стремительно: полы отлетели назад, треплются языками, как пламя.
Развевая гриву и хвост, вскидываясь и кося глазом, конь отбегает недалеко и снова останавливается, собрав ноги; смотрит на Джула.
Джул медленно идет к нему, не шевеля руками.
Если бы не двигались ноги Джула, эти две фигуры на солнце — как живая картина.
Когда Джул подходит к коню почти вплотную, конь взвивается на дыбы и норовит ударить его копытами.
Джул заключен в поблескивающий копытный лабиринт, словно обнят прозрачными крыльями; между ними, под закинутой грудью, он движется со взрывчатой гибкостью змеи.
За миг до того, как рывок отдастся в его руках, он видит со стороны свое тело, вытянувшееся над землей в змеином всхлесте; поймал ноздри коня и снова стоит на земле.
Застыли в неимоверном напряжении: конь будто пятится, и бедра его вздрагивают от натуги; Джул, вросший ногами в землю, душит коня, одной рукой захватив ноздри, а другой часто и ласково гладит его, осыпая грязной, яростной бранью.
Длится миг неимоверного напряжения; конь дрожит и стонет.
Но вот Джул у него на спине.
Сгорбясь, взвился в воздух, словно бич, и еще в полете приладил тело к коню.
Мгновение конь стоит, расставив ноги, с опущенной головой, потом бросается вскачь.
Джул высоко, как пиявка на холке, а конь тяжелыми прыжками несется вниз по склону и, засеменив, останавливается перед изгородью.
— Ну, — говорит Джул, — хватит, если наигрался.
В хлеву Джул соскакивает на ходу.
Конь входит в стойло, Джул за ним.
Не оглянувшись, конь пробует лягнуть его, и копыто с пистолетным грохотом ударяет в стену.
Джул пинает его в брюхо; конь, оскалясь, поворачивает голову; Джул бьет его по морде кулаком, потом, проскользнув вперед, вскакивает на корыто.
Держась за ясли, он опускает голову и смотрит поверх перегородок в дверь.
На тропинке никого, отсюда не слышно даже пилы Кеша.
Он тянется вверх, торопливо стаскивает охапками сено и наталкивает в ясли.
— Жри.
Ну-ка живее подметай, гад толстопузый, пока не отняли.
Сученок мой хороший, — говорит он.
ДЖУЛ
Все потому, что он торчит под самым окном, пилит, колотит по чертову ящику.
У нее на глазах.