ДАРЛ
Наклоняется над ним вместе с нами, две руки из восьми.
Кровь приливает волнами к его лицу, а между волнами оно зеленоватое — ровная, сплошная, светлая зелень коровьей жвачки; лицо задыхающегося, яростный оскал.
— Поднимай! — говорит он.
— Поднимай, бестолочь, душу твою дьявол.
Натужился и вдруг вскидывает свой конец; мы едва успеваем за его рывком — подхватываем гроб, чтобы не перевернулся.
Первое мгновение он сопротивляется, будто живой — будто ее тонкое, как лучина, тело внутри, даже мертвое, яростно противится из стыда — примерно так она стеснялась бы раздеться, показать грязное белье.
Потом отрывается и взлетает на наших руках, словно истощенное тело придало доскам летучесть или же она, поняв, что одежду сейчас сорвут, бросается за ней вдогонку, и в этой крутой перемене чудится насмешка над первоначальной потребностью и желанием.
Лицо у Джула становится совсем зеленым, и я слышу зубы в его дыхании.
Мы несем его по прихожей, неуклюже и громко шаркая ногами по полу, и выносим в дверь.
— Постойте-ка минутку, — говорит папа и отпускает.
Он поворачивается, чтобы захлопнуть и запереть дверь, но Джул ждать не хочет.
— Пошли, — говорит он задыхающимся голосом.
— Пошли.
Мы осторожно спускаемся с ним по ступенькам.
Боимся даже чуть-чуть наклонить его, словно это — невиданная драгоценность, несем, отвернув лица, дышим сквозь зубы, чтобы не дышать носом.
Движемся по тропинке, к склону.
— Все-таки подождите, — говорит Кеш.
— Говорю, равновесия нет.
На холме понадобится еще один человек.
— Ну и отпусти, — говорит Джул.
Он не останавливается.
Кеш не поспевает за ним, он ковыляет и шумно дышит; потом отстал, и Джул один несет передний конец, и на склоне гроб тоже наклоняется, начинает убегать от меня, скользит вниз по воздуху, как сани по невидимому снегу, плавно описывая воздух, в котором еще запечатлено его содержание.
— Джул, подожди, — говорю я.
Но он не хочет ждать.
Он почти бежит, а Кеш остался сзади.
Мне кажется, что мой конец ничего не весит, плывет как соломинка на буйной волне Джулова отчаяния.
Я уже не прикасаюсь к нему, когда Джул поворачивается и, остановившись, на заносе, с ходу досылает гроб в повозку, а потом оборачивает ко мне лицо, искаженное яростью и отчаянием.
— Черт бы тебя взял.
Черт бы тебя взял.
ВАРДАМАН
Мы едем в город.
Его не продадут, сказала Дюи Дэлл, потому что он Деда Мороза и Дед Мороз забрал его до Рождества.
Тогда он опять будет за стеклом, блестеть и ждать.
Папа и Кеш спускаются по склону, а Джул идет в хлев.
— Джул, — папа говорит.
Джул не остановился.
— Ты куда идешь? — папа спрашивает.
А Джул не остановился.
— Оставь коня здесь, — говорит папа.
Джул остановился и смотрит на папу.
Глаза у Джула светлые.
— Оставь коня здесь, — говорит папа.
— Мы все поедем с мамой на повозке, как она хотела.
А моя мама — рыба.
Вернон видел.
Он был тут.
— У Джула мать — лошадь, — сказал Дарл.
— Тогда моя может быть рыбой, правда, Дарл? — сказал я.
Джул — мой брат.