— Тогда и моя должна быть лошадью, — сказал я.
— Почему? — спросил Дарл.
— Если твой папа — папа, почему твоя мама должна быть лошадью — потому что у Джула мама — лошадь?
— А почему должна? — спросил я.
— Почему, Дарл?
Дарл — мой брат.
— Дарл, а твоя мама кто? — спросил я.
— У меня ее нет, — сказал Дарл.
— Потому что, если у меня была, то она была.
А если была, значит, ее нет.
Нет?
— Нет, — сказал я.
— Значит, меня нет, — сказал Дарл.
— А это я?
— Ты.
Я это я.
Дарл — мой брат.
— Ведь ты это ты, Дарл.
— Я знаю, — сказал Дарл.
— Поэтому меня и нет, что я для тебя — ты.
И для них — ты.
Кеш несет свой ящик с инструментами.
Папа смотрит на него.
— На обратной дороге зайду к Таллу, — говорит Кеш.
— Там надо крышу на амбаре.
— Это неуважение, — папа говорит.
— Это издевательство над ней и надо мной.
— Хочешь, чтобы я доехал досюда, а потом пешком тащил их к Таллу? — спрашивает Дарл.
Папа смотрит на Дарла, жует ртом.
Теперь папа бреется каждый день, потому что моя мама — рыба.
— Это неправильно, — говорит папа.
У Дюи Дэлл в руке сверток.
И корзинка с нашим обедом.
— Это что? — спрашивает папа.
— Пироги взяла у Коры, — говорит Дюи Дэлл и влезает на повозку.
— Просила в город отвезти.
— Это неправильно, — говорит папа.
— Это неуважение к покойной.
Он будет там.
Она говорит, он будет там на Рождество, блестеть на рельсах.
Говорит, его не продадут городским ребятам.
ДАРЛ
Он идет к хлеву, входит на участок, спина деревянная.
Дюи Дэлл несет корзинку через руку, в другой руке что-то квадратное, завернутое в газету.
Лицо у нее спокойное и угрюмое, в глазах настороженная мысль; в них я вижу спину Пибоди, как две круглые горошины в двух наперстках: может быть, в спине Пибоди — два таких червячка, которые упорно и тайком проедаются сквозь тебя и вылезают с другой стороны, и ты вдруг пробуждаешься от сна или бодрствования с ошарашенным, озадаченным лицом.
Она ставит корзину в повозку и влезает сама; нога длинно заголилась под натянувшимся платьем: этот рычаг, который переворачивает мир; эта половинка циркуля, которым меряется длина и ширина жизни.
Она садится на сиденье рядом с Вардаманом и кладет на колени сверток.
Вот он входит в хлев.
Он не оглянулся.
— Это неправильно, — говорит папа.