— Такую малость мог бы ради нее сделать.
— Поехали, — говорит Кеш.
— Хочет, пускай остается.
Ничего с ним здесь не сделается.
А может, к Таллу пойдет, там поживет.
— Он нас нагонит, — говорю я.
— Срежет напрямик и встретит нас у Талловой дороги.
— Он бы на коне своем еще поехал. — говорит папа, — если б я не запретил.
Пятнистая зверюга, дикая, хуже рыси.
Издевательство над ней и надо мной.
Повозка тронулась; запрыгали уши мулов.
Позади, в вышине над домом, неподвижные, реют кругами, потом уменьшаются и пропадают.
АНС
Я сказал ему, чтобы уважал покойную мать и не брал коня: неправильно это, форсить на цирковом звере, шут бы его взял, — она ведь хочет, чтобы все мы, кто из ее плоти и крови вышел, были с ней в повозке; и вот, не успели мы Таллову дорогу проехать, Дарл начинает смеяться.
Сидит на скамейке с Кешем, покойная мать в гробу лежит у него в ногах, а он смеется.
Не знаю, сколько раз я ему говорил, что из-за таких вот выходок люди о нем и судачат.
Тебе, говорю, может, наплевать, и сыновья у меня, может, выросли, черт знает какие, но мне не все равно, что говорят про мою плоть и кровь, а когда ты такое выкидываешь и люди про тебя судачат, это твою мать роняет — не меня, говорю: я мужчина, мне не страшно; это на женскую половину падает, на твою мать и сестру, ты об них подумай — и нате вам, оглянулся назад, а он сидит и смеется.
— Я не жду, что ты ко мне поимеешь уважение, — говорю ему.
— Но у тебя же мать в гробу не остыла.
— Вон, — и головой показывает на поперечную дорогу.
Лошадь еще далековато, идет к нам ходко, и кто на ней, мне говорить не надо.
Я оглянулся на Дарла, а он сидит и смеется.
— Я старался, — говорю.
— Старался сделать так, как она хотела.
Господь отпустит мне и простит поведение тех, кого послал мне.
Она лежит в ногах у Дарла, а он сидит на скамье и смеется.
ДАРЛ
Он едет по дорожке быстро, но мы уже в трехстах ярдах от перекрестка, когда он сворачивает на главную дорогу.
Из-под мелькающих копыт летит грязь; он сидит в седле легко и прямо, и теперь чуть придерживает коня; конь семенит по грязи.
Талл у себя на участке.
Смотрит на нас, поднимает руку.
Едем, повозка скрипит, грязь шепчется с колесами.
Вернон продолжает стоять.
Он провожает глазами Джула; конь бежит словно играючи, высоко поднимая колени, в трехстах ярдах от нас.
Мы едем; движемся как во сне, в дурмане, будто не перемещаясь, и кажется, что время, а не пространство сокращается между им и нами.
Она поворачивает под прямыми углами, колеи с прошлого воскресения уже затянулись: гладкий красный язык лавы, извиваясь, уходит в сосны; белая доска с линялой надписью: «Церковь Новой Надежды, 3 мили».
Она наезжает, как неподвижная ладонь над мертвым океаном; за ней дорога — как спица колеса, у которого обод — Адди Бандрен.
Тянется навстречу, пустая, без следов, и белая доска отворачивает свое линялое и бесстрастное извещение.
Кеш спокойно смотрит на дорогу и поворачивает голову вслед доске, как сова; лицо у него сосредоточенное.
Горбатый папа смотрит прямо вперед.
Дюи Дэлл тоже глядит на дорогу, потом оборачивается ко мне, в настороженных глазах тлеет отказ, а не вопрос, как у Кеша.
Доска позади; дорога без следов тянется.
Потом Дюи Дэлл отворачивает лицо.
Скрипит повозка.
Кеш плюет через колесо.
— Дня через два запахнет, — говорит он.
— Это ты Джулу скажи, — говорю я.
Теперь он остановился, выпрямившись сидит на коне у перекрестка, наблюдает за нами, неподвижный, как указатель, поднявший навстречу ему свою надпись.
— Для долгой дороги он плохо уравновешен, — говорит Кеш.
— И это ему скажи, — говорю я.