Черт, на языке вертится имя.
Квик крикнул, они остановились, он пошел к повозке и объяснил.
Возвращается вместе с ними.
Говорит: «Они едут в Джефферсон.
Возле Талла моста тоже нет».
Будто мы сами не знаем, и нос как-то морщит, а они сидят себе — Бандрен с дочкой и малец спереди, а Кеш и другой, про которого судачат, на доске у задка, и еще один на пятнистом коньке.
Наверно, они уже принюхались: когда я сказал Кешу, что им опять придется ехать мимо Новой Надежды, и как им выгодней поступить, он только одно ответил:
— Ничего, доберемся.
В чужие дела лезть не люблю.
Каждый пусть сам решает, как ему быть, — такое мое мнение.
Но когда мы с Речел поговорили о том, что специалист покойницей их не занялся, а у нас, мол, июль, и все такое, я пошел к амбару и хотел про это с Бандреном поговорить.
— Я ей дал обещание, — он мне в ответ.
— Она так решила.
Я заметил, что ленивый человек, которого с места не стронешь, если уж двинулся, то пойдет и пойдет, как раньше сидел и сидел, — словно бы ему не так противно двигаться, как тронуться и остановиться.
И если появляется трудность, мешает ему двигаться или сидеть, он этой трудностью даже гордится.
Анс сидит на повозке, сгорбившись, моргает, мы рассказываем ему про то, как быстро моста не стало и как высоко вода поднялась, а он слушает, и, ей-богу, вид у него такой, как будто гордится этим, как будто он сам сделал наводнение.
— Значит, такой высокой воды вы никогда не видели? — говорит.
— На все воля Божья, — говорит.
— К утру она вряд ли сильно спадет.
— Ночуйте здесь, — я говорю, — а завтра с утра пораньше отвезете к Новой Надежде.
Мне этих мулов отощавших стало жалко.
А Речел я сказал:
«Ты что же, хотела, чтобы я прогнал их на ночь глядя, за восемь миль от дома?
Что мне было делать-то? — спрашиваю.
— Всего на одну ночь — поставят ее в сарае, а на рассвете уедут».
Ну, и говорю ему:
— Оставайтесь здесь на ночь, а завтра пораньше везите обратно к Новой Надежде.
Лопат у меня хватит, а ребята поужинают и могут заранее вырыть, если захотят, — и вижу, его дочка на меня смотрит.
Если бы у ней не глаза были, а пистолеты, я бы сейчас не разговаривал, — прямо прожигают меня, честное слово.
А потом пришел к сараю, — они там расположились, — слышу, дочка говорит, не заметила, как я подошел.
Говорит: — Ты ей обещал.
Она не хотела умирать, пока ты не пообещал.
На твое слово понадеялась.
Если обманешь ее, Бог тебя накажет.
— Никто не может сказать, что я не держу слово, — Бандрен отвечает.
— У меня душа всем открытая.
— Какая у тебя душа, не знаю, — она говорит.
Говорит быстро, шепотом.
— Ты ей обещал.
Должен сделать.
Ты… — Потом увидела меня и замолчала; стоит.
Если бы они были пистолетами, я бы сейчас не разговаривал.
Ну, и опять завел про это речь, а он говорит:
— Я ей дал обещание.
Она так хочет.
— Но мне сдается, для нее же лучше, если мать похоронят близко, и она сможет…
— Я Адди дал обещание, — он говорит.
— Она так хочет.
Тогда я сказал, чтобы закатили ее в сарай, потому что дождь опять собирается, — а ужин скоро будет готов.
Но они входить не захотели.