И каждый вздох ее полон этого стука и ширканья, и все у нее на глазах, а он долбит ей: Видишь?
Видишь, какой хороший тебе строю?
Я ему сказал, чтобы перешел на другое место.
Ты что, ей-богу, вколотить ее туда хочешь? — говорю.
Вот так же раз, когда он был мальчишкой, она сказала: было бы удобрение, я цветы бы посадила, — а он взял хлебный противень и принес из хлева полный навозу.
И эти теперь расселись, как стервятники.
Ждут, обмахиваются.
Я сказал: ну что ты стучишь и пилишь, человеку уснуть невозможно, — а у ней руки на одеяле — будто выкопал кто два корешка, помыть хотел, да не отмываются.
Вижу веер и руку Дюи Дэлл.
Дай ей покой, говорю.
Стучат, и пилят, и воздух над лицом гоняют, так что усталому человеку вдохнуть некогда, и тесло это чертово знай себе: щепку долой.
Щепку долой.
Щепку долой, — чтобы каждый прохожий на дороге остановился, посмотрел и сказал: какой хороший плотник.
Моя бы воля, когда Кеш упал с церкви или когда на отца воз дров свалился и он лежал хворал — моя бы воля, не было бы такого, чтобы каждая сволочь в округе приходила поглазеть на нее, потому что если есть Бог, то на кой тогда он нужен.
Были бы я и она, двое, на горе, и я бы камни катил им в морду, подбирал и бросал с горы, в морду, в зубы, куда попало, ей-богу, пока она не успокоилась бы и не стучало бы чертово тесло: Щепку долой.
Щепку долой, и мы успокоимся.
ДАРЛ
Смотрим, как он огибает угол и поднимается по ступенькам.
На нас не глядит.
— Готов? — спрашивает.
— Если ты запряг, — отвечаю.
Говорю: — Погоди.
Стал, смотрит на папу.
Вернон сплевывает, не шевелясь.
Сплевывает с чинной неторопливостью, прицельно, в рябую пыль под верандой.
Папа потирает колени.
Глядит куда-то за обрыв, на равнину.
Джул посмотрел на него еще немного, потом идет к ведру и снова пьет.
— Пуще всех не люблю нерешенного дела, — говорит папа.
— Это же три доллара, — говорю я.
Рубашка на горбу у папы выгорела сильнее, чем в других местах.
Пота у него на рубашке нет.
Ни разу не видел потного пятна у него на рубашке.
Ему было двадцать два года, и он заболел оттого, что работал на солнце, а теперь объясняет всем, что, если еще раз вспотеет — умрет.
По-моему, сам в это верит.
— Но если она отойдет, до того как вернетесь, — говорит папа, — ей будет обидно.
Вернон сплевывает в пыль.
А дождь к утру пойдет.
— Она рассчитывала на это, — говорит папа.
— Она захочет ехать сразу.
Я ее знаю.
Я ей обещал, что упряжка будет на месте, и она на это рассчитывает.
— Три доллара нам тогда сильно пригодятся, — я говорю.
Он глядит на равнину и потирает колени.
С тех пор, как у папы выпали зубы, он будто медленно жует губами, когда опускает голову.
Из-за щетины он напоминает лицом старую собаку.
Я говорю: — Ты поскорей решай, чтобы мы до темноты туда поспели и погрузились.
— Мама не такая плохая, — Джул говорит.
— Не болтай, Дарл.
— В самом деле, — говорит Вернон.