Не надо маме.
Тогда все это мне стало казаться потешным: и что он такой смущенный и старательный, что ходит как лунатик и отощал до невозможности, и что считает себя таким хитрецом.
Мне любопытно было, кто девушка.
Я перебирал всех, кого знал, но так и не смог догадаться.
— Никакая не девушка, — сказал Кеш.
— Там замужняя женщина.
Больно лиха да вынослива для девушки.
Это мне и не нравится.
— Почему? — спросил я.
— Для него безопасней, чем девушка.
Рассудительней.
Он поглядел на меня; глаза его нащупывали, и слова нащупывали то, что он хотел выразить:
— Не всегда безопасная вещь в нашей жизни — это…
— Хочешь сказать, безопасное — не всегда самое лучшее?
— Вот, лучшее, — сказал он и опять стал подбирать слова.
— Это не самое лучшее, не самое хорошее для него… Молодой парень.
Противно видеть… когда вязнут в чьей-то чужой трясине… — Он вот что пытался сказать.
Если есть что-то новое, крепкое, ясное, там должно быть что-то получше, чем просто безопасность: безопасные дела — это такие дела, которыми люди занимались так давно, что они поистерлись и растеряли то, что позволяет человеку сказать: до меня такого никогда не делали и никогда не сделают.
Мы никому не рассказывали, даже после того, как он стал появляться на поле рядом с нами, не зайдя домой, и брался за работу с таким видом, будто всю ночь пролежал у себя в постели.
За завтраком он говорил маме, что не хочет есть или что уже поел хлеба, пока запрягал.
Но мы-то с Кешем знали, что в такие ночи он вообще не бывал дома и на поле к нам выходил прямо из лесу.
И все-таки мы не рассказывали.
Лето шло к концу; ночи станут холодными, и, если не он, так она скажет: шабаш.
Настала осень, долгие ночи, но все продолжалось, с той только разницей, что по утрам он лежал в постели, и поднимал его папа — такого же обалделого.
— Ну и выносливая, — сказал я Кешу.
— Я ей удивлялся, а теперь прямо уважаю.
— Это не женщина.
— Все-то ты знаешь, — сказал я.
А он наблюдал за моим лицом.
— Кто же тогда?
— А вот это я и собираюсь узнать.
— Можешь таскаться за ним всю ночь по лесу, если хочешь.
Я не хочу.
— Я за ним не таскаюсь, — он сказал.
— А как это называется?
— Я за ним не таскаюсь.
Я по-другому хочу.
И вот через несколько дней я услышал, как Джул встал с постели и вылез в окно, а потом услышал, как Кеш встал и вылез за ним.
Утром я пошел в сарай, а Кеш уже там, мулы накормлены, и он помогает Дюи Дэлл доить.
И когда я увидел его, я понял, что он все узнал.
Я заметил, что он иногда странно поглядывает на Джула, как будто, узнавши, куда ходит Джул и чем занимается, он только тут и задумался всерьез.
А посматривал он без тревоги; такой взгляд я замечал у него, когда он делал за Джула какую-то работу по дому, про которую папа думал, что ее делает Джул, а мама думала, что делает Дюи Дэлл.
И я ни о чем не спросил его — надеялся, что, переваривши это, он сам мне скажет.
А он так и не сказал.
Однажды утром — в ноябре, через пять месяцев после того, как это началось, — Джула в постели не оказалось, и в поле он к нам не пришел.
Вот тут только мама и начала понимать, что происходит.
Она послала Вардамана искать Джула, а немного погодя пришла к нам сама.
Как будто, пока обман шел тихо-мирно, мы все позволяли себя обманывать, соучаствовали по неведению, а может, по трусости, потому что все люди трусы и всякое коварство им больше по сердцу — ведь видимость у него нежная.
А теперь мы все — будто телепатически согласившись признаться в своем страхе — сбросили с себя лукавство, словно одеяло на кровати, и сели голенькие, глядя друг на друга и говоря:
«Вот она, правда.