Горсти.
Я его убью вперед.
И не думай даже.
Не думай.
— Джул, дай прокатиться, — сказал Вардаман.
— Джул, дай прокатиться.
— Голос, словно кузнечик в траве, маленький.
— Джул, дай прокатиться.
В ту ночь я застал маму у его кровати.
Она плакала в темноте, плакала горько, может быть, потому, что приходилось плакать тихо; может быть, потому, что плакала, как обманывала — проклиная себя за это, проклиная его за то, что приходится плакать.
И тогда я понял то, что понял.
Понял это так же ясно, как потом другое — про Дюи Дэлл.
ТАЛЛ
В конце концов они заставили Анса сказать, чего он хочет, и он с дочкой и мальчиком вылез из повозки.
Уж мы к мосту подошли, а он все оглядывался, словно думал, что стоит ему вылезти из повозки, и все это рассеется, и он опять очутится у себя на поле, а она будет лежать и ждать смерти у себя на кровати, и все придется начинать сызнова.
— Отдал бы ты им мула, — говорит он, а мост дрожит и шатается под нами, он уходит в быструю воду так, словно выйти должен на другой стороне земли, а другой конец — будто и не от этого моста, и те, кто выберется из воды на другом берегу, вылезут из глуби земной.
Но мост был цел — чувствовалось по тому, что наш конец шатался, а другой — будто бы нет: будто тот берег и деревья на нем медленно качались, как маятник больших часов.
А бревна били и скребли по затопленной части, вставали торчком, совсем выскакивали из воды, ныряли в гладкую, пенную, стерегущую круговерть и уносились к броду.
— А какой от него толк? — я спросил.
Если твои мулы брода не найдут и не перетащат повозку, что толку в третьем муле или в десяти мулах?
— Я у тебя не прошу, — он говорит, — я всегда сам обойдусь.
Я не прошу тебя рисковать мулом.
Покойница ведь не твоя; я тебя не упрекаю.
— Им вернуться надо и до завтра потерпеть, — я говорю.
Вода была холодная.
Она была густая, как снежная слякоть.
Только как будто живая.
Ты и понимал вроде, что это просто вода, та же самая, что многие годы текла под мостом, но когда она выплевывала бревна, ты не удивлялся — они как будто были частью воды, ее стерегущей угрозы.
Удивился я только тогда, когда мы переправились, вышли из воды и встали на твердую землю.
Мы словно и не ожидали, что мост достанет до того берега, до чего-то укрощенного, до твердой земли, которую мы исходили ногами и хорошо знали.
Неужели я мог попасть сюда? Неужели хватило глупости полезть в эту прорву?
А когда поглядел назад, увидел моего мула на другом берегу, где я сам стоял недавно, и подумал, что мне еще надо вернуться туда, я понял, что этого быть не могло — ни за какие коврижки я и раз не прошел бы по мосту.
И однако — вот я где, и если кто может пройти по мосту второй раз, то кто-то другой, а не я — даже если Кора прикажет.
И все из-за мальчонки.
Я сказал:
«А ну дай мне руку» — и он дождался меня и дал.
Да нет, черт возьми: получилось, что будто бы вернулся за мной; будто сказал: невредимым пройдешь. Будто рассказывал про чудесное место — там что ни день, то праздник, и зимой, и летом, и весной, и если за него буду держаться, тоже не пропаду.
Я посмотрел на мула, словно в подзорную трубу посмотрел: я увидел через мула весь простор земли и посредине мой дом, взошедший на поте — словно чем больше пота, тем просторней земля; чем больше пота, тем крепче дом, потому что крепкий нужен дом для Коры, иначе не удержит Кору — как кувшин молока в студеном роднике: крепкий имей кувшин или же нужен сильный родник, ну а коли родник большой, так есть для чего заводить крепкие, надежные кувшины — потому что молоко-то — твое, хоть кислое, хоть какое, потому что молоко, которое может скиснуть, интересней того, которое не киснет, потому что ты — мужчина.
Он держал меня за руку, а рука у него горячая и уверенная, так что хотелось сказать: Смотри-ка.
Видишь вон там мула?
Ему здесь делать было нечего, вот он и не пошел, ведь он мул всего-навсего.
Человек иногда понимает, что у детей больше разума, чем у него.
Но он им в этом не признается, пока у них не отрастет борода.
Когда борода отросла, они чересчур озабоченные, потому что не знают, смогут ли вернуться туда, где у них разум был, а бороды не было; тут-то тебе нетрудно признаться людям, так же беспокоящимся о том, о чем беспокоиться не стоит, что ты — это ты.
И вот перешли мы, стоим и смотрим, как Кеш разворачивает повозку.
Видим, как он едет по дороге назад, к тому месту, где от дороги к броду отходит колея.
Скоро повозка скрылась из виду.
— Надо пойти к броду, помочь если что, — я сказал.
— Я дал ей слово, — говорит Анс.
Для меня оно свято.