Я знаю, ты недоволен, но она благословит тебя на небесах.
— Ладно, — говорю, — им сперва надо сушу обогнуть, чтобы в воду броситься.
Пошли.
— Возвращаются, — говорит он.
— Плохая примета — возвращаться.
Сгорбленный и печальный, он стоял и смотрел на пустую дорогу, а перед ним дрожал и шатался мост.
И девушка стояла — через одну руку корзинка с едой, под другой — прижатый к боку сверток.
В город собрались.
Решили бесповоротно.
Сквозь огонь и воду пройдут, чтобы съесть пакет бананов.
— Надо было день потерпеть, — я сказал.
— К утру бы немного спала.
Может, ночью дождя не будет.
А выше ей подниматься некуда.
— Я обещание дал, — говорит он.
— Она надеется.
ДАРЛ
Темный, густой поток бежит перед нами.
Неумолчным тысячеголосым шепотом разговаривает с нами; желтая гладь — в жутких рябинах недолговечных водоворотов; немо и многозначительно они сплывают по течению и пропадают, словно под самой поверхностью что-то громадное и живое лениво пробудилось на миг и снова погрузилось в чуткий сон.
Он хлюпает и бормочет среди спиц и в коленях у мулов. Покрытый жирными косами пены как потный, взмыленный конь.
Сквозь кустарник проходит с жалобным звуком, задумчивым звуком; тростник и молодая поросль гнутся в нем, как от маленькой бури, они лишены отражений и колышутся, словно подвешенные на невидимой проволоке и сучьями наверху.
И стоят над неугомонной водой деревья, тростник, лозы без корней, отрезанные от почвы, — призраками среди громадной, но не бескрайней пустыни, оглашаемой ропотом напрасной, печальной воды.
Мы с Кешем сидим в повозке; Джул — на коне у правого заднего колеса.
С длинной розовой морды коня дико смотрит младенчески-голубой глаз, а конь дрожит и дышит хрипло, будто стонет.
Джул подобрался в седле, молчит, твердо и быстро поглядывает по сторонам, и лицо у него спокойное, бледноватое, настороженное.
У Кеша тоже серьезный, сосредоточенный вид; мы с ним обмениваемся долгими испытующими взглядами, и они беспрепятственно проникают сквозь глаза в ту сокровенную глубь, где сейчас Кеш и Дарл бесстыдно и настороженно пригнулись в первобытном ужасе и первобытном предчувствии беды.
Но вот мы заговорили, и голоса наши спокойны и бесстрастны.
— Похоже, что мы еще на дороге.
— Талл додумался спилить здесь два дуба.
Я слышал, раньше в паводок по этим деревьям брод находили.
— Два года назад он здесь лес валил, тогда, наверно, и спилил дубы.
Не думал, верно, что брод еще кому-нибудь понадобится.
— Наверно.
Тогда, должно быть, и спилил.
Он тут порядком заготовил леса.
По закладной им расплатился, я слышал.
— Да, наверно, так.
Наверно, он спилил.
— Точно он.
Кто лесом у нас пробавляется, им, чтобы лесопилку кормить, крепкая ферма нужна в подспорье.
Или же лавка.
Но с Вернона станется.
— Могло статься.
Чудной.
— Да.
Это есть.
Ага, здесь она наверно.
Если бы старую дорогу не расчистил, нипочем бы лес не вывез.
Кажись, мы на ней.
— Он молча оглядывает расположение деревьев, наклонившихся в разные стороны, смотрит назад, на дорогу без полотна, смутно намеченную в воздухе сваленными голыми стволами, — словно и дорога отмокла от земли, всплыла, запечатлев в своем призрачном очерке память о разорении еще более основательном, чем то, которое мы наблюдаем сейчас с повозки, тихо разговаривая о былой исправности, о былых мелочах.