— Следи за ним, — говорит Кеш.
Мы следим: оно будто споткнулось, замерло на секунду, вода вспухает позади него густой волной, накрывает его, потом оно вдруг выскакивает и несется дальше.
— Там, — говорю я.
— Да.
Там.
Мы опять смотрим на Вернона.
Теперь он машет руками по-птичьи.
Медленно и осторожно мы спускаемся вдоль реки и наблюдаем за Верноном.
Он уронил руки.
— Здесь брод, — говорит Кеш.
— Ну так поехали, черт возьми, — говорит Джул и трогается.
— Постой, — говорит Кеш.
Джул остановился.
— Какого еще черта…
Кеш смотрит на воду, потом опять на Адди.
— Равновесия нет.
— Тогда идите к чертям на мост и пешком перебирайтесь, — говорит Джул.
— Оба, с Дарлом.
Вместо вас сяду.
Кеш не обращает на него никакого внимания.
— Равновесия нет, — говорит он.
— Вот что.
Надо за ним следить.
— Чего там следить, — говорит Джул.
— Слезайте, я сяду.
Боишься ехать, так… — Глаза у него белые, как две стружки.
Кеш смотрит на него.
— Переедем, — говорит он.
— Слушай, что надо делать.
Ехай обратно, перейди по мосту, спустись тем берегом и встречай нас с веревкой.
Вернон заберет твоего коня домой и подержит, пока не вернемся.
— Иди ты к лешему, — говорит Джул.
— Возьми веревку, спустись тем берегом и жди.
Тут от троих не больше толку, чем от двоих — один правит, другой это вот придерживает.
— Да ну тебя к черту.
— Пускай Джул возьмет конец веревки, идет выше нас и натягивает, — говорю я.
— Сделаешь, Джул?
Джул пристально смотрит на меня.
Взглянул на Кеша и снова на меня — глаза внимательные и строгие.
— Мне — один черт.
Лишь бы делать.
Расселись здесь, только воду в ступе толчем…
— Кеш, давай, а? — говорю я.
— Придется, пожалуй, — говорит Кеш.
Сама река в ширину — шагов сто, и, кроме папы, Вардамана и Дюи Дэлл, ничто не нарушает однообразия пустыни, почти незаметно, но жутко накренившейся справа налево — словно мы достигли места, где опустошенный мир ускоряет свой бег к последней бездне.
А фигурки их — крохотные.
Словно разделяет нас с ними уже не пространство, а время — и в этом есть безвозвратность.
Словно время не уходит от нас сужающейся чертой, а пролегло между ними и нами, сложившись вдвое, петлей, как веревка, и разделяет нас не промежуток между двумя ветвями, а вся их удвоенная длина.
Мулы уже стоят, наклонясь: плечи ниже крупов.
Они тоже не дышат, а будто стонут; оглянулись, скользнули по нас взглядом, диким, печальным, глубоким и полным отчаяния, будто в густой воде они прозревают несчастье, но не могут сказать — а мы его не видим.