Отсюда кажется, что они совсем не нарушили ее поверхности: будто она рассекла их одним ударом и два торса бесконечно медленно, до нелепости осторожно движутся по этой глади.
Она кажется безобидной, как большие механизмы, когда привыкнешь к их виду и шуму.
Будто сгусток, который есть ты, растворился в первоначальной движущейся жиже и зрение со слухом сами по себе слепы и глухи; ярость сама по себе коснеет в покое.
Дюи Дэлл сидит на корточках, и мокрое платье вылепило перед незрячими глазами трех слепых мужчин млекопитающие нелепицы — эти долины и горизонты земли.
КЕШ
Равновесия не было.
Я им говорил: если не хотите, чтобы перевешивался в езде и на ходу, надо…
КОРА
Однажды мы говорили.
По-настоящему религиозной она не была никогда — даже после тех летних молитвенных собраний на воздухе, когда брат Уитфилд в борьбе за ее душу, выделил ее и изгонял суету из ее смертного сердца, — и я ей сколько раз говорила:
«Бог дал тебе детей, чтобы облегчить твою тяжелую человеческую участь, и как знак Своего страдания и любви, потому что в любви ты зачала их и родила».
Я ей говорила так потому, что она принимает любовь Господню и свой долг перед Ним как что-то само собой разумеющееся, а Ему такое поведение не очень нравится.
Я сказала:
«Он даровал нам способность возносить Ему несмолкающую хвалу», — потому что, — говорю, — одному грешнику на небе больше радуются, чем ста безгрешным.
А она ответила:
«Вся моя повседневная жизнь — это признание и искупление моего греха», — а я говорю:
«Кто ты такая, чтобы говорить, где грех, а где нет греха?
О том судить Господу; нам же — славить милосердие Его и святое имя Его в слух смертных, потому что Он один видит сердце, и пускай жизнь женщины праведна в глазах мужчины, все равно она не может знать, что нет греха у ней в сердце, покуда не открыла сердце Господу и не получила прощение от Него».
Говорю:
«Если ты была Вернон женой, это еще не значит, что не согрешила в сердце, и если жизнь твоя тяжка, это еще не значит, что Господь простил тебя по Своей милости».
А она сказала:
«Я знаю мой грех.
Я знаю, что достойна наказания.
И не сетую».
А я сказала:
«Из тщеславия судишь о грехе и спасении вместо Господа.
Наш смертный удел — страдать и возвышать голоса наши во славу Господа, который судит грех и посылает нам спасение через наши тяготы и несчастья спокон веков, аминь.
А ведь брат Уитфилд, благочестивый человек — не знаю, есть ли еще такой на Божьем свете — молился за тебя и усердствовал, как никто бы не мог», — я сказала.
Не нам судить о наших грехах, не нам знать, что есть грех перед очами Господа.
У ней была трудная жизнь, но жизнь у всех женщин трудная.
А послушаешь ее, можно подумать, что о грехе и спасении она знает больше Самого Господа Бога, больше тех, которые боролись и сражались с грехом в этом человеческом мире.
А всего-то грехов у нее — что больше любила Джула, и это же ей было наказанием, потому что Джул ее никогда не любил; любил Дарл, которого Сам Господь отметил, а мы, смертные, считали чудным — и его она обделила любовью.
Я сказала:
«Вот твой грех.
И наказание тоже.
Джул — твое наказание.
А где спасение твое?
Жизнь-то коротка, — говорю, — чтобы заслужить вечную милость.
Господь есть Бог ревнитель.
Ему судить и определять; не тебе».
«Знаю, — сказала она.
— Я…» Тут она замолчала, а я говорю:
«Что ты знаешь?»
«Ничего, — она говорит.
— Он мой крест и будет моим спасением.
Он спасет меня от воды и от огня.
И хоть сгубила я жизнь свою, он меня спасет».
«Откуда ты можешь знать, пока не отворила сердца для Него и не вознесла Ему хвалу?» — сказала я.
Потом поняла, что она говорит не о Боге.
Поняла, что она кощунствует от тщеславия сердца своего.