И я тут же стала на колени.
Я просила ее стать на колени и отворить свое сердце, выбросить из него дьявола тщеславия и отдаться на милость Господню.
Но она не захотела.
Так и сидела, заблудшая в тщеславии и гордыне, затворивши сердце от Господа, а на место Его поставивши смертного себялюбивого мальчишку.
Я стояла на коленях и молилась за нее.
Молилась за эту несчастную слепую женщину, как никогда не молилась за себя и моих родных.
АДДИ
Днем, когда кончались уроки и последний сопливый уходил, шмыгая носом, я отправлялась не домой, а вниз к роднику, где я могла сидеть в тишине и ненавидеть их.
Там было тихо, только булькала вода, да солнце тихо опускалось за деревья, и тихо пахло сырыми прелыми листьями и свежей землей; особенно по весне — когда было хуже всего.
Я вспоминала слова моего отца: «Смысл жизни — приготовиться к тому, чтобы долго быть мертвым». И когда я смотрела на них изо дня в день: каждый и каждая со своей тайной эгоистичной мыслью, чужие друг другу по крови и мне по крови чужие, — когда думала: неужели только так я могу приготовиться к тому, что бы быть мертвой? — тогда я ненавидела отца за то, что он меня зачал.
Я с нетерпением ждала, когда они провинятся и надо будет их пороть.
Каждый удар розги я ощущала своей кожей; когда под розгой вспухало и кровоточило — то моя кровь текла, и при каждом ударе я думала: Теперь ты знаешь обо мне! Теперь и я частица твоей тайной эгоистичной жизни, потому что пометила твою кровь моею на веки вечные.
И я взяла Анса.
Раза три или четыре я видела, как он проезжал мимо школы, и только потом узнала, что для этого ему надо сделать в четыре мили крюк.
Я заметила, что он уже горбится, — высокий мужчина и молодой, на козлах он напоминал голенастую озябшую птицу. Повозка медленно проезжала, поскрипывая, а он по ходу медленно поворачивал голову, глядя на дверь школы, и скрывался за поворотом.
Однажды, когда он проезжал, я вышла и стала в дверях.
Он увидел меня, сразу стал смотреть в другую сторону и больше не оглядывался.
По весне бывало хуже всего.
Ночами, когда дикие гуси летели на север и дикие, далекие их крики неслись с вышины сквозь дикую темень, я лежала в постели и думала, что не вынесу этого, а днем не могла дождаться, когда уйдет последний и я смогу спуститься к роднику.
И вот в тот день я подняла голову и увидела Анса: он стоял в воскресном костюме и вертел, вертел шляпу в руках. Я сказала ему:
— Если у вас есть женщины в семье, почему они не заставят вас постричься?
— Нету их у меня, — сказал он.
И вдруг пустил на меня глаза, как двух собак на чужом дворе.
— Затем я и приехал к вам.
— И не скажут, чтоб вы спину не горбили, — сказала я.
— Так нет женщин?
Но дом-то есть.
Говорят, у вас дом и хорошая ферма.
А вы один живете, сами управляетесь?
— Он только смотрел на меня и вертел шляпу.
— Новый дом, — я сказала.
— Собираетесь жениться?
А он, глядя мне в глаза, повторил:
— Затем я и приехал к вам.
Потом он мне сказал:
— Родни у меня нет.
Так что допекать вас будет некому.
У вас-то есть небось.
— Да.
Есть родные.
В Джефферсоне.
Он немного приуныл.
— Какое-никакое, а хозяйство имеется. Я человек бережливый.
— Послушать они могут, — сказала я.
— Но разговаривать с ними будет трудно.
— Он вглядывался в меня.
— Они на кладбище.
— А живые родственники? — сказал он.
— С ними другой разговор.
— Да? — сказала я.