— Не знаю.
Других у меня никогда не было.
И я взяла Анса.
А когда поняла, что у меня есть Кеш, я поняла, что жизнь ужасна и что это — весь ответ.
Тогда мне стало понятно, что слова бесполезны; что слова не годятся даже для того, для чего они придуманы.
Когда он родился, я поняла, что материнство изобретено кем-то, кому нужно было это слово, потому что тем, у кого есть дети, все равно, есть для этого название или нет.
Я поняла, что страх изобретен тем, кто никогда не знал страха, гордость — тем, у кого никогда не было гордости.
Я поняла, в чем дело: не в том, что у них сопливые носы, а в том, что мы должны были относиться друг к другу через слова, как пауки висят на балках, держа во рту паутину, и качаются, крутятся, но никогда не прикасаются друг к другу, — и что только от удара розгой их кровь и моя кровь сливались в одном потоке.
Я поняла, в чем было дело: не в том, что изо дня в день надо было нарушать мое одиночество, а в том, что его так и не удалось нарушить, пока не родился Кеш.
Даже Ансу по ночам.
А у него тоже было слово.
Любовь — так он это называл.
Но я к словам давно привыкла.
Я знала, что это слово такое же, как другие, — только оболочка, чтобы заполнить пробел; а когда придет пора, для этого не понадобится слово, так же как для гордости и страха.
Кешу незачем было говорить это слово мне, и мне — незачем; пусть Анс говорит, если хочет, — твердила я.
Так что получалось: Анс или любовь, любовь или Анс, — не имеет значения.
Я думала об этом даже ночами, когда лежала возле него в темноте, а Кеш спал в колыбели на расстоянии вытянутой руки.
Я думала, что если бы Анс проснулся и заплакал, я и ему дала бы грудь.
Анс или любовь — не имело значения.
Мое одиночество было нарушено, а потом восстановлено этим нарушением: время, Анс, любовь или что там еще — за пределами этого круга.
Потом оказалось, что у меня есть Дарл.
Сперва я не хотела в это верить.
Я думала, что убью Анса.
Он как бы обманул меня: спрятался за слово, как за бумажную ширму, и сквозь ширму поразил меня сзади.
А потом я поняла, что меня обманули слова древнее, чем Анс или любовь, и что Анс сам обманут этим словом, а отомщу я ему тем, что он не узнает о моей мести.
И когда родился Дарл, я взяла с Анса обещание, что после моей смерти он отвезет меня обратно в Джефферсон: теперь я знала, что отец был прав, когда еще не мог знать, что прав, так же, как я не могла знать, что неправа.
— Ерунда, — сказал Анс, — нам с тобой еще родить и родить, у нас ведь двое только.
Он еще не знал, что он мертвый.
Иногда я лежала возле него в темноте, слышала землю, которая теперь вошла в мою плоть и кровь, и думала: Анс.
Почему Анс?
Почему ты Анс?
Я думала об его имени, покуда не начинала видеть это слово как оболочку, сосуд, и наблюдала, как Анс разжижается и стекает туда, словно холодная патока из темноты в кувшин; кувшин наполнялся и стоял неподвижно: оболочка и знак, полностью лишенные жизни, как пустая дверная коробка; а потом оказывалось, что я забыла и название кувшина.
Я думала: форма моего тела там, где я была девушкой, — это форма, и я не могла подумать АНС, не могла вспомнить АНС.
Нет, я не перестала думать о себе как о не девушке, ведь я была втроем.
А когда думала таким же манером КЕШ и ДАРЛ, их имена умирали, затвердевали в оболочку, а потом исчезали вовсе, и я говорила: «Ладно.
Не имеет значения.
Не имеет значения, как их зовут».
И когда Кора Талл говорила мне, что я не настоящая мать, я думала о том, как безвредно и быстро убегают вверх слова тонкой длинной линией и как ужасно тянутся, прижимаясь к земле, дела, и две эти линии расходятся все дальше, так что человеку невозможно держаться обеих сразу; а грех, любовь, страх — просто звуки, которыми люди, никогда не грешившие, не любившие, не страшившиеся, обозначают то, чего они никогда не знали и не смогут узнать, пока не забудут слова.
Вроде Коры, которая даже стряпать не умеет.
Она говорила мне, чем я обязана моим детям, Ансу и Богу.
Я родила Ансу детей.
Я о них не просила.
Не просила у него даже то, что он мог бы мне дать: не-Анса.
Мой долг перед ним был не просить об этом, и я долг исполнила.
Я буду я; а он пусть будет оболочкой и эхом своего слова.
Это было больше, чем он просил: не мог он об этом просить, оставаясь Ансом, — уж больно тратил он себя в слове.
А потом он умер.
Он не знал, что он мертвый.
Я лежала возле него в темноте, слышала, как темная земля говорит о Божьей любви, и красоте Божьей, и грехе; слышала темное безмолвие, в котором слова — это дела, а другие слова, те, что не дела, — лишь зияния человеческих нехваток, и слетают из дикой тьмы, как крики гусей в те страшные ночи, и бестолково ищут дел, словно сироты, — чтобы им показали в толпе два лица и объявили: вот твой отец, твоя мать.
Мне казалось, что я нашла.