Мне казалось, что смысл — твой долг перед живым, перед ужасной кровью, красной горькой кровью, кипящей на земле.
Я думала о грехе, как думала о той одежде, что мы с ним носим перед лицом мира, об осмотрительности, необходимой, потому что он был он, а я была я, — о грехе, тем более тяжком и ужасном, что он был орудием, которому Бог, создавший грех, предназначил быть очистителем от греха.
Пока я ждала его в лесу и он меня еще не видел, он представлялся мне облаченным в грех.
Я думала, что тоже представляюсь ему облаченной в грех, только он — прекраснее, потому что облачение, которое он променял на грех, было освященным.
Я думала о грехе, как об одеждах, которые мы сбросим, чтобы ужасную кровь подчинить сиротливому отзвуку мертвого слова, звучащего в высях.
А потом я снова ложилась с Ансом — я ему не лгала: я просто отняла его от себя, как отняла от груди Кеша и Дарла, когда пришел срок, — под безмолвные речи темной земли.
Я ничего не скрывала.
Никого не пыталась обмануть.
Мне было все равно.
Я просто принимала предосторожности, ему нужные, а не мне — примерно так, как ходила одетой перед людьми.
И, слушая Кору, думала о том, что со временем высокие мертвые слова становятся еще бессмысленнее, чем их мертвый звук.
Потом это кончилось.
Кончилось в том смысле, что его не стало, и я знала, что, хоть и встретимся мы снова, я больше никогда не увижу, как он стремительно и тайно идет ко мне по лесу в прекрасном облачении греха, распахнувшемся от быстроты его тайного приближения.
Но не кончилось для меня.
Не кончилось в том смысле, что у него бывает начало и конец: для меня тогда ни у чего не было ни конца, ни начала.
Я и Анса все еще не допускала до себя — не длила перерыв, а словно так велось у нас с самого начала.
Мои дети были только мои — от буйной крови, кипевшей на земле, — мои и всех живых; ни от кого и от всех.
Потом оказалось, что у меня есть Джул.
Когда я очнулась, чтобы вспомнить и понять это, его не было уже два месяца.
Смысл жизни, говорил мой отец, — готовиться к тому, чтобы быть мертвым.
Я поняла наконец, о чем он говорил, и поняла, что сам он не знал, о чем говорит, — много ли знает мужчина об уборке дома?
Я убрала за собой в доме.
С Джулом — я лежала подле лампы, сама поднимала голову, смотрела, как накрывает и зашивает, пока он еще не дышал — буйная кровь откипела, и шум ее затих.
Потом было только молоко, теплое и мирное, и я мирно лежала в тягучей тишине, готовясь к уборке моего дома.
Я принесла Ансу Дюи Дэлл, чтобы сквитать Джула.
Потом принесла Вардамана — взамен ребенка, которого недодала ему.
Теперь у него было трое детей — его, но не моих.
И теперь я могла готовиться к смерти.
Однажды я разговаривала с Корой.
Она молилась за меня, потому что мне грех не виден, хотела, чтобы я тоже стала на колени и молилась: кто знает грех только по словам, тот и о спасении ничего не знает, кроме слов.
УИТФИЛД
Когда мне сказали, что она умирает, я всю ночь боролся с Сатаной — и одержал победу.
Мне открылся ужас моего греха; свет истины открылся мне, и я пал на колени, исповедался перед Богом и просил руководить меня, и Он внял моей просьбе.
«Встань, — Он сказал, — ступай в тот дом, где ты поселил живую ложь, к людям, среди которых нарушил Завет Мой; перед ними исповедайся.
Им и обманутому мужу прощать тебя; не мне».
И я пошел.
Я услышал, что Таллов мост залило; я сказал:
«Благодарю Тебя, Боже Вседержитель», — ибо по этим опасностям и преградам, которые воздвигнуты передо мной, я понял, что Он не оставил меня; тем слаще будет мне возвращение к Его святому миру и любви.
«Не дай мне погибнуть прежде, чем попрошу прощения у человека, которого я предал; не дай мне опоздать, — молился я, — чтобы из моих, а не ее уст услышали они о нашем с ней преступлении.
Она клялась, что никогда об этом не расскажет, но страшно стоять перед лицом вечности: разве сам я не боролся бедро к бедру с Сатаной? Так не дай мне взять на душу грех ее нарушенной клятвы.
Не дай могучим водам гнева Твоего потопить меня, пока я не очистил душу перед теми, кому причинил зло».
Его рука благополучно пронесла меня над потопом и отвела от меня опасности воды.
Лошадь моя была испугана, и сердце мое ослабело, когда на меня, ничтожного, неслись бревна и вырванные с корнем деревья.
Но не душа моя: снова и снова я видел, как отвращаются они от меня в последний гибельный миг, и я возвысил голос над шумом потопа:
«Слава Тебе, Господи всемогущий, царь мой.
По сему знаку очищу душу мою и вернусь под покров неоскудевающей Твоей любви».
Тогда я понял, что буду прощен.
Потоп и опасность остались позади, и снова, едучи по тверди, все ближе и ближе к моей Гефсимании, я обдумывал слова, которые скажу им.
Я войду в дом; не дам ей заговорить; я скажу ее мужу:
«Анс, я согрешил.