Ну и фрукт, черт возьми.
ВАРДАМАН
Теперь их семь, черными кружками.
Я говорю: — Смотри, Дарл. Видишь?
Он сморит вверх.
Видим, ходят в вышине черными кружками, не шевелятся.
Говорю: — Вчера их было всего четыре.
На сарае было больше четырех.
— Если опять захочет сесть на повозку, знаешь, что я сделаю?
— Что ты сделаешь? — спрашивает Дарл.
— Не дам на нее сесть.
И на Кеша сесть не дам.
Кеш хворает.
Он хворает на гробе.
А моя мама — рыба.
— В Моттсоне, — папа говорит, надо будет купить лекарство.
Придется покупать.
— Как ты себя чувствуешь, Кеш? — спрашивает Дарл.
— Да не беспокоит нисколько, — говорит Кеш.
— Подложить под нее повыше? — спрашивает Дарл.
Кеш сломал ногу.
Он два раза ломал ногу.
Он лежит на гробе, у него под головой свернуто одеяло, а под коленом деревяшка.
— Эх, надо было оставить его у Армстида, — говорит папа.
Я ногу не сломал, и папа не сломал, и Дарл не сломал, а Кеш говорит:
«Да только на ухабах.
Вроде так трутся маленько на ухабах.
Не беспокоит нисколько».
Джул уехал.
Один раз мы ужинали, а они с конем уехали.
— Да ведь она бы не захотела, чтоб мы одалживались, — говорит папа.
— Ей-богу, не знаю, какой еще человек сделал бы больше. Это потому, что мама Джула — лошадь, Дарл? — спросил я.
— Может, мне еще подтянуть веревку? — говорит Дарл.
Поэтому мы с Джулом были в сарае, а она была в повозке, потому что лошадь живет в конюшне, а мне надо было грифа отгонять.
— Давай, если хочешь, — Кеш говорит.
А Дюи Дэлл ногу не сломала, и я не сломал.
Кеш — мой брат.
Мы остановились.
Дарл развязал веревку, и Кеш опять вспотел.
У него зубы показались.
— Больно? — спрашивает Дарл.
— Пожалуй, обратно завяжи, — говорит Кеш.
Дарл завязывает, сильно натягивает веревку.
У Кеша зубы показались.
— Больно? — спрашивает Дарл.
— Не беспокоит нисколько, — говорит Кеш.
— Может, папе помедленней ехать? — спрашивает Дарл.
— Нет, — говорит Кеш.
— Некогда канителиться.
Не беспокоит нисколько.