— Так иди и купи.
Только не здесь.
И она ушла со своим свертком, тихонько шлепая по полу ногами.
Опять потыкалась в дверь и ушла.
Через окно я увидел, как она идет по улице.
Остальное я узнал от Альберта. Он сказал, что повозка остановилась перед скобяной лавкой Граммета; женщины бросились врассыпную, прижав к носам платки, а вокруг собрались те, кто покрепче духом, — мужчины и мальчишки, и слушали, как полицейский спорит с хозяином.
Он сидел на повозке, высокий, тощий человек, и говорил, что это общественная улица и он вправе стоять тут, как любой другой, а полицейский требовал, чтобы он уехал; люди не в силах были терпеть.
Альберт сказал, что трупу уже восемь дней.
Они приехали из округа Йокнапатофа, хотели попасть с ним в Джефферсон.
Он там, наверно, уже как гнилой сыр в муравейнике, а повозка такая разбитая, сказал Альберт, что люди боялись, она рассыплется, из города не выедет; в повозке — самодельный гроб, накрытый одеялом, и на нем лежит человек со сломанной ногой, а впереди сидит отец с мальчиком, и полицейский выпроваживает их из города.
А тот говорит: «Это общественная улица.
Имеем право здесь останавливаться и покупать, как всякий другой человек.
Деньги у нас имеются, и нет такого закона, чтобы человек не мог тратить деньги, где хочет».
А остановились они, чтобы купить цемента.
Другой сын зашел к Граммету и хотел, чтобы Граммет разрезал мешок и продал ему на десять центов; Граммет в конце концов разрезал, лишь бы уехали.
Они хотели зацементировать тому сломанную ногу.
«Вы его погубите, — сказал полицейский.
— Он из-за вас ногу потеряет.
Отвезите его к врачу, а это похороните поскорее.
Подвергаете опасности здоровье населения — знаете, что за это полагается тюрьма?»
"Мы стараемся как можем, — сказал отец.
И начал длинную историю о том, как им пришлось ждать, когда вернется повозка, как смыло мост, и они поехали за восемь миль к другому мосту, но его тоже залило, и тогда они вернулись, пошли вброд, и как там утонули их мулы, и как они раздобыли новую упряжку, но оказалось, что дорога под водой, и пришлось ехать аж через Моттсон, — но тут пришел сын с цементом и велел отцу замолчать.
«Сию минуту уедем», — сказал он полицейскому.
«Мы не хотели никому мешать», — сказал отец.
«Отвезите его к врачу», — сказал полицейский тому, что с цементом.
«Да он вроде ничего».
«Мы не такие бессердечные, — сказал полицейский.
— Но вы же сами чувствуете, что делается».
«Ну да, — тот говорит.
— Сейчас Дюи Делл вернется, и поедем.
Она сверток понесла».
Они стояли, а люди прижимали к носам платки и отступали подальше; вскоре пришла эта девушка с газетным свертком.
«Залезайте», — сказал тот, с цементом, — сколько времени потеряли".
Они влезли в повозку и поехали.
Когда я ужинать пошел, все равно казалось, что слышу запах.
На другой день мы с полицейским принюхались, и я сказал:
— Пахнет?
— Да уж они, наверно, в Джефферсоне.
— Или в тюрьме.
Слава богу, что не в вашей.
— Да уж, — сказал он.
ДАРЛ
— Вот тут, — говорит папа.
Он натягивает вожжи и сидит, повернувшись в дому.
— Можем попросить у них воды.
— Хорошо, — я говорю.
— Придется одолжить у них ведро, Дюи Дэлл.
— Видит Бог, — говорит папа.
— Я не хочу одалживаться, видит Бог.
— Попадется консервная банка побольше, можешь в ней принести, — я говорю.