Они выходят из-за дома, идут под луной по двору, несут ее на плечах.
Относят ее в сарай, луна светит на нее тихо и слабо.
Потом они выходят и возвращаются в дом.
Пока они шли под луной, ноги у сына мистера Гиллеспи были в пуху.
Потом я подождал и сказал Дюи Дэлл. Потом подождал, а потом пошел смотреть, где они бывают ночью, — а что я видел, Дюи Дэлл не велела никому говорить.
ДАРЛ
Посреди темного дверного проема он будто материализуется из темноты — в нижнем белье, поджарый, как скаковая лошадь; на нем лежит отсвет разгорающегося пламени.
С яростно-изумленным лицом он спрыгивает на землю.
Он увидел меня, хотя не повернул головы и даже не повел глазами: зарево плавает в них как два маленьких факела.
— Давай, — и длинными скачками несется вниз по склону к сараю.
Он бежит, серебряный под луной, и вдруг обрисовался четко, как плоская жестяная фигура: в беззвучном взрыве весь сеновал вспыхнул разом, словно там держали порох.
Треугольный фасад с квадратным проемом двери, в котором, как кубистический жук, сидит угловатый гроб на низких козлах, выступил рельефно.
Сзади из дома выскакивают папа, Гиллеспи с Маком, Дюи Дэлл и Вардаман.
Ссутулясь, он останавливается возле гроба и с яростью смотрит на меня.
Пламя у него над головой гремит; по двору проносится холодный ветерок: в нем еще нет жара, но горсть половы вдруг взвивается в воздух и летит по проходу мимо стойл, где кричит лошадь.
— Быстро, — говорю я, — лошади.
Он смотрит на меня, потом на крышу, потом прыгает к стойлу, где кричит лошадь.
Она мечется, лягается, и рев пламени вбирает в себя громкие удары копыт.
Звук такой, как будто бесконечный поезд едет по необозримой эстакаде.
Мимо меня пробегают Гиллеспи и Мак в ночных рубашках до колен; они кричат высокими тонкими голосами, бессмысленными, но в то же время печально-дикими: «…корова… стойле…» Рубашка Гиллеспи вздувается впереди над волосатыми бедрами.
Дверь стойла захлопнулась.
Джул открывает ее задом и появляется сам, вытягивая лошадь за голову: спина у него выгнута, мускулы напряглись под бельем.
В выкатившихся глазах лошади носится бешеное опаловое пламя; мотая головой, она отрывает Джула от земли, и мускулы вздуваются и перекатываются у нее под кожей.
Он тащит ее — медленно, с неимоверным напряжением; снова бросает на меня через плечо короткий яростный взгляд.
Даже на дворе она продолжает упираться и тянуть его обратно, к сараю, пока мимо меня не пробегает Гиллеспи — голый, рубашка его намотана на голову мула, — и ударами не отгоняет обезумевшую лошадь от двери.
Джул возвращается бегом; снова взглянул на гроб.
Но бежит дальше.
«Где корова?» — кричит он, пробегая мимо меня.
Я иду за ним.
В стойле Мак борется со вторым мулом.
Морда повернулась к огню, я вижу дико выкатившийся глаз; но мул не издает ни звука.
Он только следит за Маком через плечо и поворачивается задом, когда тот пробует подойти.
Мак оглядывается на нас, глаза и рот — три круглые дыры на лице, а веснушки рассыпались по нему, как горох на тарелке.
Голос тонкий, высокий, далекий.
— Ничего не могу… — Звук словно сорвало с его губ, унесло вверх, и он долетает до нас оттуда, из страшной дали изнеможения.
Джул проскользнул мимо нас; мул крутится, бьет копытами, но Джул уже добрался до его головы.
Я наклоняюсь к уху Мака:
— Рубашку.
На голову.
Мак смотрит на меня, потом сдирает с себя ночную рубашку, накидывает мулу на голову, и тот сразу становится смирным.
Джул кричит Маку:
— Корова?
Корова?
— Дальше! — кричит Мак.
— Последнее стойло!
Когда мы входим, корова смотрит на нас.
Она забилась в угол, опустила голову, но все равно жует, только быстро.
Она не двинулась с места.
Джул замер на миг, поднял голову, и вдруг у нас на глазах растворяется весь пол сеновала.
Превратился в огонь; мелким мусором сыплются вниз искры.