— Тогда зачем берешь Джула?
Чтобы грузить помог.
ТАЛЛ
Анс потирает колени.
Комбинезон на нем выгорел; на колене шерстяная заплата из воскресных брюк, заносилась до железного блеска.
— Пуще всех не люблю, — говорит он.
— Человеку иногда надо вперед заглядывать, — говорю я.
— А если не мудрить долго — что так, что этак, большого урона не будет.
— Дорога-то сейчас сухая, — я говорю.
— Однако ночью дождь будет.
Его родню хоронят у Новой Надежды — туда меньше трех миль.
Но на то он и Анс, чтобы взять жену из такого места, докуда добрый день езды, и чтобы она умерла у него.
Он смотрит на равнину и потирает колени.
— Пуще всех не люблю.
— Они свободно обернутся.
Тут и волноваться нечего.
— Три доллара как-никак, — говорит Анс.
— А может, им и назад будет не к спеху.
Хочется так думать.
— Она отходит, — говорит Анс.
— Она решила.
Тяжелая жизнь у женщин, верно.
У некоторых.
Моя мама, скажу, умерла на восьмом десятке.
Работала каждый день, в дождь и ведро, ни дня не хворала с тех пор, как родила последнего — а потом вроде огляделась вокруг, пошла, взяла ночную рубашку с кружевом, сорок пять лет пролежавшую в сундуке и ненадеванную, надела, легла на кровать, натянула одеяло и глаза закрыла.
«Вам теперь за отцом ухаживать, — сказала. — Старайтесь.
Устала я».
Анс потирает колени.
— Господь дал, — говорит он.
Слышим, как пилит и стучит за домом Кеш.
Правда.
Истинней слова не молвил никто.
— Господь дал, — говорю я.
По склону поднимается их мальчик.
Несет рыбу чуть ли не с себя ростом.
Бросил на землю, крякнул, сплюнул в сторону, как взрослый.
Чуть ли не с него, здорова.
— Это что? — говорю.
— Кабан?
Где поймал?
— Под мостом, — отвечает.
Перевернул ее: на мокрый бок налипла пыль, глаз — как шишка, заклеен грязью.
— Так и будет здесь лежать? — спрашивает Анс.
— Маме показать хочу, — говорит Вардаман.
Он смотрит на дверь.
Ветер доносит до нас оттуда голоса.
И стук Кеша.
— У ней там гости, — говорит мальчик.
— Да нет, это мои, — говорю я.
— Им тоже интересно посмотреть.