Я отпускаю Джула и поворачиваюсь к прохожему.
— Обождите, — говорю я.
— Это он просто так.
Он болеет. Обгорел ночью на пожаре; не в себе.
— А хоть пожар, — говорит прохожий, — никто не смеет меня обзывать.
— Он думал, вы ему что-то сказали.
— Ничего я ему не сказал.
Первый раз его вижу.
— Ей-богу, — говорит папа.
— Понимаю, — говорю я.
— Это он просто так.
Он возьмет свои слова назад.
— Так пусть возьмет.
— Уберите нож, и возьмет.
Прохожий смотрит на меня, смотрит на Джула.
Джул перестал вырываться.
— Уберите нож, — говорю я.
Он закрывает нож.
— Ей-богу, — говорит папа.
— Ей-богу.
— Джул, скажи ему, что ты просто так, — говорю я.
— Я думал, он что-то сказал, — отвечает Джул.
— Если городской, так думает…
— Тихо, — говорю я.
— Скажи ему, что ты просто так.
— Я просто так сказал, — повторяет Джул.
— Ну то-то, — говорит прохожий.
— Обзывать меня…
— Думаете, он побоится обозвать? — спрашиваю я.
Прохожий смотрит на меня.
— Я так не сказал, — отвечает он.
— И не думай так, — говорит Джул.
— Замолчи, — говорю я.
— Пошли.
Папа, трогай.
Повозка тронулась.
Прохожий стоит, провожая нас взглядом.
Джул не оглядывается назад.
— Джул бы его отлупил, — говорит Вардаман.
Мы всходим на вершину холма, где уже начинается улица, бегают туда и сюда автомобили; мулы втаскивают повозку на улицу.
Папа осаживает их.
Улица протянулась прямо к площади, там перед судом стоит памятник.
Мы снова влезаем в повозку — все, кроме Джула, — и лица прохожих поворачиваются к нам с уже знакомым выражением.
Джул не лезет, хотя повозка тронулась.
— Залезай, Джул, — говорю я.
— Давай.
Поехали отсюда.
Но он не лезет.
Он ставит ногу на вращающуюся ступицу заднего колеса и, держась одной рукой за стойку, заносит в повозку другую ногу; ступица плавно вращается у него под подошвой, а он садится на корточки и смотрит прямо вперед, неподвижный, сухой, с деревянной спиной, словно вырезанный целиком из сухого дерева.
КЕШ