Ничего другого не оставалось.
Либо отправить его в Джексон, либо Гиллеспи подаст на нас в суд — он как-то дознался, что Дарл поджег сарай.
Не знаю уж как, но дознался.
Вардаман видел, как он поджег, но божится, что никому не сказал, кроме Дюи Дэлл, а она велела никому не рассказывать.
Однако Гиллеспи дознался.
Да и без этого рано или поздно сообразил бы.
Еще ночью мог догадаться — по тому, как вел себя Дарл.
И папа сказал:
— Видно, больше нечего делать. А Джул сказал:
— Хочешь, сейчас его укоротим?
— Укоротим?
— Поймаем и свяжем, — сказал Джул.
— Или будешь дожидаться, когда он повозку с мулами подожжет к чертям?
Но это было ни к чему.
— Это ни к чему, — сказал я.
— Похороним ее — и тогда уж.
— Человеку сидеть под замком до конца дней — пусть получит напоследок хоть какое удовольствие.
— По-моему, он должен быть там с нами, — говорит папа.
Видит Бог, мне досталось испытание.
Беда идет, другую ведет.
Я иногда задумываюсь, кто имеет право решать, нормальный человек или ненормальный.
Иногда мне кажется, что нет между нами совсем нормального и совсем ненормального, и кто он есть — мы договариваемся и решаем.
Выходит, не то важно, что человек делает, а то, как большинство людей посмотрит на его дела.
Уж больно крут с ним Джул.
Конечно, ведь это Джулова коня продали, чтобы довезти ее до города, и, можно сказать, Дарл хотел сжечь стоимость его коня.
Но я не раз думал — и до того, как переправились через реку, и после, — что Бог оказал бы нам милость, если бы забрал ее из наших рук и Сам как-либо ей распорядился, и мне казалось, что Джул шел против воли Божьей, когда старался вытащить ее из реки, а когда Дарл рассудил, что кому-нибудь из нас надо что-то делать, я порой думаю, что он поступил правильно.
Но если человек поджигает чужой сарай, подвергает опасности скот, губит имущество, для этого, по-моему, нет оправданий.
Вот когда я считаю человека ненормальным.
Вот когда он не может смотреть на вещи, как остальные люди.
И тогда, по-моему, с ним надо поступать так, как большинство людей считает правильным — ничего другого не остается.
А все-таки стыдно.
Люди, похоже, отошли от старой правильной заповеди, которая говорит: гвозди вгоняй по шляпку и края затесывай чисто, как будто строишь для себя, для своего удобства.
А люди, они ведь как — у одних вроде ровные, красивые доски, хоть суд из них строй, а у других — кругляк корявый, на курятник только годится.
Но лучше построить крепкий курятник, чем худой суд, а крепко строят или худо — так то не ради удовольствия своего или неудовольствия.
Мы поехали по улице к площади, и он сказал:
— Надо сперва Кеша отвезти к доктору.
Оставим его там, а потом вернемся.
В том-то и дело.
Мы-то с ним родились почти что подряд, а Джул, Дюи Дэлл, Вардаман стали появляться только лет через десять.
Конечно, и они мне родные, но не знаю.
А я — старший и думаю, как же он мог это сделать? — не знаю.
Папа смотрел на меня, потом на него, жевал ртом.
— Поехали, — я сказал.
— Сперва это сделаем.
— Ей бы хотелось, чтобы мы все там были, — говорит папа.
— Сперва Кеша отвезем к доктору, — сказал Дарл.
— Она подождет.
Она уже девять дней ждала.
— Не понимаете вы, — говорит папа.
— С кем ты был молодым, и ты в ней старился, а она старилась в тебе, видел, как подходит старость, и мог услышать от нее, что это не важно, и знал, что это правда жизни, всех наших горестей и тягот.