— Нет, — я сказал.
— Мы ее похороним.
— Если он когда-нибудь придет оттуда, — сказал Джул и начал ругаться.
Потом стал слезать с повозки.
— Я пошел.
Тут мы увидели папу.
Он вышел из-за дома с двумя лопатами.
Положил их в повозку, забрался, и поехали дальше.
Музыка так и не заиграла.
Папа оглянулся на дом.
Он немного поднял руку, и я увидел, что в окне немного отодвинулась занавеска и показалось ее лицо.
Но страннее всех Дюи Дэлл себя повела.
Я удивился.
Я понимаю, почему люди называли его чудным, но никто на него и не обижался поэтому.
Вроде сам он тут ни при чем, как и ты, и злиться на это — все равно, что злиться на лужу, если ступил туда и забрызгался.
А еще мне всегда казалось, что он и Дюи Дэлл многое понимают между собой.
И если бы я захотел сказать, кого из нас она больше любит, я бы сказал — Дарла.
Но когда мы зарыли и заровняли, выехали из ворот и свернули в проулок, где ждали те люди, когда они вышли и подступили к нему, а он отскочил назад, то первой, раньше Джула, на него кинулась она.
И тут я, кажется, понял, как узнал Гиллеспи причину пожара.
Она не промолвила ни слова, даже не взглянула на него, но, когда те люди сказали ему, чего им надо, что хотят забрать его, она кинулась на него, как дикая кошка, и одному из них пришлось бросить Дарла и держать ее, а она дралась и царапалась, как дикая кошка; другой вместе с папой и Джулом повалили Дарла и прижали к земле, а он лежал на лопатках, глядел на меня и говорил:
— Я думал, ты-то мне скажешь.
Не думал, что ты не скажешь.
— Дарл, — сказал я.
Но он опять стал биться — и он, и Джул, и второй человек, а первый держал Дюи Дэлл, а Вардаман кричал, и Джул приговаривал:
— Убить его.
Убить паскуду.
Нехорошо.
Как нехорошо.
Худое дело не сходит с рук.
Не сходит.
Я хотел ему объяснить, а он сказал только:
— Я думал, ты-то мне скажешь.
Не потому я… — сказал и начал смеяться.
Второй человек оттащил от него Джула, а он сидел на земле и смеялся.
Я хотел ему объяснить.
Если б только я мог подойти, сесть хотя бы.
Но я попробовал ему объяснить; он перестал смеяться и глядел на меня снизу.
— Ты хочешь, чтобы меня увезли? — спросил он.
— Тебе лучше будет, — я сказал.
— Там будет спокойно, никаких волнений, ничего.
Тебе будет лучше, Дарл.
— Лучше, — сказал он.
И опять начал смеяться.
— Лучше, — еле выговорил от смеха.
Он сидел на земле и смеялся, смеялся, а мы глядели на него.
Нехорошо.
Как нехорошо.
Будь я неладен, не понимаю, над чем тут смеяться.
Нет человеку оправдания, если нарочно губит то, что другой построил в поте лица и что хранило плоды его труда.
Но не знаю, есть ли у кого право говорить, что — сумасшествие, а что — нет.