Словно бы в каждом человеке сидит кто-то такой, кто превзошел и безумие и разум, и наблюдает разумные и безумные дела его с одинаковым ужасом и одинаковым изумлением.
ПИБОДИ
Я сказал:
— Конечно, когда прижмет, можно отдаться Биллу Варнеру, чтобы он лечил тебя, как бессмысленного мула, но, если ты Ансу Бандрену дал загипсовать себя цементом, у тебя, ей-богу, больше лишних ног, чем у меня.
— Они хотели, чтобы мне полегче было, — сказал он.
— Хотели, дьяволы, — сказал я.
— Какого дьявола Армстид-то разрешил уложить тебя опять на повозку?
— Да уж оно ощутительно сделалось.
Некогда нам было ждать.
Я только посмотрел на него.
— А нога нисколько не беспокоила, — сказал он.
— Разлегся тут и будешь мне рассказывать, что шесть дней ехал на повозке без рессор, со сломанной ногой и она тебя не беспокоила.
— Сильно не беспокоила.
— Хочешь сказать, Анса она мало беспокоила?
Так же мало, как завалить этого беднягу посреди улицы и заковать в наручники, словно убийцу.
Рассказывай.
Расскажи еще, что тебя не будет беспокоить, когда тебе вместе с цементом снимут с ноги шестьдесят квадратных дюймов кожи.
И не беспокоит, что до конца дней будешь хромать на одной короткой ноге, — если еще встанешь на ноги.
Цемент, — я сказал.
— Черт возьми, ну что бы стоило Ансу отвезти тебя на ближайшую лесопилку и сунуть твою ногу под пилу?
Вот бы и вылечил.
А потом бы ты сунул его шеей под пилу и вылечил всю семью… Кстати, сам-то он где?
Что новенького затеял?
— Лопаты одолжил, теперь понес обратно.
— Вот правильно, — я сказал.
— Конечно, ему надо одолжить лопату, чтобы похоронить жену, — а лучше бы прямо могилу одолжить.
Жаль, и его заодно не положили… Больно?
— Можно сказать, нет, — ответил он. А у самого пот по лицу течет, крупный, как горох, и лицо — цвета промокательной бумаги.
— Ну конечно, нет.
К следующему лету прекрасно будешь ковылять на этой ноге.
И она не будет тебя беспокоить — нисколько, можно сказать… Считай, тебе повезло, что второй раз сломал ту же ногу.
— Вот и папа говорит то же самое. МАКГАУЭН
Стою я за шкафом с лекарствами, наливаю шоколад, как вдруг приходит Джоди и говорит:
— Слушай, Комар, там у нас женщина хочет к доктору, я спросил, какого доктора ей надо, а она говорит: «Мне нужно к доктору, который здесь работает», — я говорю: «Никакого доктора тут нет», — а она все равно стоит и заглядывает.
— Что за женщина? — спрашиваю.
— Скажи, чтобы поднялась в кабинет к Алфорду.
— Деревенская, — говорит.
— В суд ее отправь.
Скажи, все доктора уехали в Мемфис на съезд парикмахеров.
— Ладно, — он говорит и собирается уходить.
— А для деревенской — довольно симпатичная.
— Постой, — говорю.
Он стоит, а я пошел и глянул в щелку.
Но разглядел немного — только что нога у ней хорошая против света.
— Говоришь, молодая?
— Для деревенской — прямо цветочек.
— Подержи-ка, — я говорю и даю ему шоколад.
Снял фартук, вышел туда.
Очень симпатичная.
И черноглазая — из таких, что может и ножом пырнуть, если обманешь.