Кольца на ней не было.
Но они там, может, и не слышали про кольца.
— Деньги у меня есть, — говорит.
И показала мне — в платок увязаны, десять зеленых.
— Что есть, то есть, — говорю.
— Он вам дал?
— Да, — отвечает.
— Который? — спрашиваю.
Смотрит на меня.
— Который из них?
— Один только есть, — говорит.
И смотрит на меня.
— Ладно, ладно.
Она молчит.
В подвале то плохо, что выход только один — и на внутреннюю лестницу.
На часах двадцать пять первого.
— У такой красивой девушки, — говорю.
Смотрит на меня.
И деньги начала в платок увязывать.
Я говорю: — Извините, я на минуту.
— Захожу за шкаф.
— Ты знаешь, — говорю, — как один ухо вывихнул?
А теперь рыгнет и сам не слышит.
— Пока старик не пришел, выведи ты ее из задней комнаты, — Джоди говорит.
— Если ты будешь в торговом зале, за что он, кстати, тебе жалованье платит, он, кроме меня, никого не поймает.
Джоди пошел прочь, нехотя.
— Комар, что ты с ней будешь делать?
— Не могу тебе сказать, — отвечаю.
— Это неэтично.
Ты иди туда и следи.
— Слушай, Комар.
— Да ладно, ладно, ничего не будет, только лекарство пропишу.
— За женщину, может, и ничего бы не сделал, но, если узнает, что лазишь в шкаф, под зад коленкой так получишь, что в подвал улетишь.
А сам ушел обратно.
На часах без четверти час.
Она деньги в платок увязывает.
Говорит: — Вы не доктор.
— А кто же? — спрашиваю.
Разглядывает меня.
— Что, молодой чересчур или чересчур интересный? — спрашиваю.
— У нас тут раньше лечили старые доктора-подагрики.
Джефферсон был вроде богадельни для старых докторов.
Но дела стали идти все хуже, люди хворали все меньше, и в один прекрасный день до людей дошло, что женщины-то здесь совсем уже не хотят болеть.
Тогда всех старых врачей выгнали и позвали нас, молодых, интересных, чтобы нравились женщинам, — тогда женщины опять стали болеть, и врачебные дела пошли веселее.
Теперь это делают по всей стране.
Неужели не слыхали?
Это потому, наверно, что вам доктор никогда не был нужен.
— Теперь нужен, — говорит.
— И вы его правильно выбрали.
Я вам уже сказал.