ДАРЛ
Дарл поехал в Джексон.
Его посадили в поезд, со смехом, по длинному вагону со смехом, головы поворачивали по-совиному, когда он проходил.
«Над чем смеешься?» — спросил я.
«Да да да да».
Двое привели его на поезд.
В разномастных пиджаках, оттопырившихся над правыми задними карманами.
Затылки у обоих только что выбриты скобкой, словно два парикмахера разом брили по шнуру, такому, как у Кеша.
«Ты над пистолетами смеешься?» — спросил я.
«Почему смеешься?» — спросил я.
«Потому что слышать не можешь смеха?»
Они опустили два сиденья, чтобы Дарл мог сидеть у окна и смеяться.
Один сел с ним рядом, другой сел напротив, ехал задом.
Одному пришлось ехать задом, потому что у казенных денег на каждое лицо есть задняя сторона, на каждый зад есть лицо, а едут они на казенные деньги, а там — кровосмешение.
У пяти центов с одной стороны женщина, а с другой — бизон; два лица, а зада нет.
Я не знаю, что это такое.
У Дарла был биноклик из Франции, с войны.
А в нем женщина и свинья, два зада без лица.
Я знаю, что это такое.
«Ты поэтому смеешься, Дарл?»
«Да да да да да да».
Повозка стоит на площади, мулы не шевелятся, вожжи захлестнуты за пружину сиденья, повозка задком к суду.
Ничем не выделяется из сотни других повозок; возле нее стоит Джул и смотрит на улицу, как любой другой человек в этот день, и все же чем-то они выделяются, отличаются.
Атмосферой предрешенного и скорого отъезда, какая окружает поезда, — может быть, впечатление создается тем, что Дюи Дэлл и Вардаман на сиденье и Кеш на тюфяке в повозке едят бананы из пакета.
«Ты поэтому смеешься, Дарл?»
Дарл — наш брат, наш брат Дарл.
Наш брат Дарл в клетке в Джексоне, его чумазые руки легко лежат в тихих просветах между прутьями, он глядит оттуда с пеной на губах.
«Да да да да да да да да».
ДЮИ ДЭЛЛ
Когда он увидел деньги, я сказала:
— Это не мои деньги, я им не хозяйка.
— Чьи же?
— Это деньги Коры Талл.
Миссис Талл.
Я продала ее пироги.
— Десять долларов за два пирога?
— Не тронь.
Они не мои.
— Не было у тебя никаких пирогов.
Врешь.
В свертке у тебя было воскресное платье.
— Не тронь!
Возьмешь, вором будешь.
— Родная дочь называет меня вором.
Родная дочь.
— Папа.
Папа.
— Я кормил тебя и дал тебе кров.
Любил и заботился, а теперь моя родная дочь, дочь моей покойной жены, над материной могилой называет меня вором.
— Говорю тебе, не мои.