Мои, ей-богу, отдала бы.
— Где ты взяла десять долларов?
— Папа.
Папа.
— Не хочешь говорить.
Или через такой позор добыла, что боишься говорить?
— Говорю тебе, не мои.
Ты понимаешь или нет, что не мои?
— Да разве ж я не отдал бы обратно?
А она родного отца называет вором.
— Говорю тебе, не могу.
Говорю, не мои деньги.
Ей-богу, отдала бы.
— И брать не стал бы.
Моя родная дочь, которую я семнадцать лет кормил, пожалела мне в долг десять долларов.
— Они не мои.
Не могу.
— Так чьи же?
— Мне их дали.
Купить одну вещь.
— Что купить?
— Папа.
Папа.
— В долг ведь.
Видит Бог, тошно мне, что родные дети меня попрекают.
А я им свое отдавал, не скупясь.
С радостью отдавал, не скупясь.
И теперь они мне отказывают.
Адди.
Твое счастье, Адди, что ты умерла.
— Папа.
Папа.
— Правду говорю, ей-богу.
Он взял деньги и ушел.
КЕШ
Когда мы остановились, чтобы одолжить лопаты, в доме играл граммофон, а когда лопаты стали не нужны, папа сказал:
— Надо бы их вернуть, я думаю.
И мы опять поехали к тому дому.
— Надо Кеша к Пибоди отвезти, — сказал Джул.
— Да тут делов-то на минуту, — сказал папа.
Он вылез из повозки.
В этот раз музыка не играла.
— Пускай Вардаман отнесет, — сказал Джул.
— Он вдвое быстрей обернется.
Или давай, я…
— Нет, лучше я сам, — говорит папа.
— Я ведь одалживал.
И вот мы ждали в повозке, но в этот раз музыка не играла.
Я думаю, хорошо, что у нас нет такой штуки.
Думаю, я бы совсем не работал, только слушал.