Пока я продолжал осторожно подвигаться вперед, все бесчисленные, нелепые слухи об ужасах толедских темниц начали приходить мне на память.
Странные вещи рассказывали об этих темницах, — я всегда считал их за басни, — но, тем не менее, они были так страшны и таинственны, что о них говорилось не иначе как шепотом.
Должен ли я был умереть с голоду в этом подземном мире мрака, или меня ожидала еще ужаснейшая казнь?… Что в результате должна была быть смерть, и смерть горькая — в этом я не сомневался: я слишком хорошо знал характер моих судей.
Весь вопрос, мучивший и занимавший меня, состоял только в том, какого рода и в какое время воспоследует эта смерть.
Наконец мои протянутые руки встретили твердое препятствие: это была стена, по-видимому, сложенная из камней, — очень гладкая, сырая и холодная.
Я пошел вдоль ее, ступая с недоверчивостью по полу, при воспоминании о некоторых рассказах.
Однако ж таким способом никак нельзя было определить размер моей темницы, потому что я мог обойти кругом ее и возвратиться на прежнее место, не замечая этого, так как стена была везде ровная.
С этой мыслью, я начал искать ножика, который был у меня в кармане, когда меня повели к суду; но его уже не было, и моя прежняя одежда была заменена платьем из грубой саржи.
Я было хотел засунуть острие ножа в какую-нибудь расщелину стены, чтоб обозначить место, от которого отправлюсь.
Это было не трудно сделать и другим способом, но в беспорядке моих мыслей мне показалось, что это непреодолимая трудность.
Я оторвал от моего платья кромку и положил ее на землю во всю длину, прямым углом от стены.
Обходя ощупью мою темницу, я должен был непременно наткнуться опять на этот лоскут, когда окончу круг.
По крайней мере, я так думал, не взявши в расчет размера темницы и моей слабости.
Пол был сырой и скользкий; несколько времени я шел на нем спотыкаясь, потом поскользнулся и упал.
От чрезвычайной усталости, мне не хотелось вставать и, оставшись в лежачем положении, я заснул.
Проснувшись и протянув руку, я нашел возле себя хлеб и кружку воды.
Ум мой был слишком утомлен, чтоб размышлять об этом обстоятельстве, и я начал есть и пить с жадностью.
Спустя несколько времени, я опять принялся за свое путешествие вокруг тюрьмы и, с большим трудом, дошел наконец до куска саржи.
В ту минуту, как я упал, я насчитал уже 52 шага, а в этот второй раз еще 48 шагов.
Следовательно, все вместе составляло сто шагов, и, считая два шага за ярд, я предположил, что темница имеет пятьдесят ярдов в окружности.
Впрочем, я попадал на много углов в стене, так что никак не мог определить форму склепа; — потому что я все не мог удержаться от мысли, что это склеп.
Меня не особенно интересовали эти открытия; я от них ничего не надеялся, но какое-то неопределенное любопытство побуждало меня продолжать их.
Оставивши стену, я решился пройти в пространство по прямой линии; сначала я подвигался с чрезвычайной осторожностью, потому что почва была неверная и скользкая, но наконец ободрился и пошел с уверенностью вперед.
Пройдя десять или двенадцать шагов, я зацепился ногой за остаток оборванной кромки моего платья и упал со всего размаху лицом вниз.
Растерявшись от падения, я не вдруг заметил довольно удивительное обстоятельство, привлекшее мое внимание несколько секунд спустя.
Вот что это было: подбородок мой упирался в пол темницы, а губы и верхняя часть головы, хотя опущенные еще ниже подбородка, не дотрагивались ни до чего.
В то же время мне показалось, что какой-то сырой пар и запах грибов поднимается ко мне снизу.
Я начал щупать вокруг себя и вздрогнул, догадавшись, что упал на самый край кругообразного колодца, которого величину мне невозможно было определить в эту минуту.
Ощупывая его края, мне удалось отделить от них небольшой кусочек камня, и я бросил его в пропасть, прислушиваясь к его рикошетам; в своем падении, он ударялся о края колодца и наконец погрузился в воду, с звуком, который повторило эхо.
В эту минуту, над головой моей послышался шум, как будто отворилась и тотчас же затворилась дверь, и слабый луч света, внезапно прорезав темноту, так же внезапно исчез.
Я ясно увидел, какая участь была мне приготовлена, и обрадовался, что случай спас меня от нее.
Сделай я еще шаг, и не видать бы мне больше света!
Эта избегнутая мною смерть имела именно тот характер, который я считал баснословным и нелепым в рассказах об инквизиции.
Ее жертвы всегда обрекались на смерть или с жесточайшими физическими мучениями, или со всеми ужасами нравственной пытки.
Мне суждена была эта последняя: нервы мои были до того расстроены долгими страданиями, что я вздрагивал при звуке собственного голоса и сделался во всяком отношении отличным субъектом для того рода пытки, которая меня ожидала.
Дрожа всеми членами, я ощупью отступил снова к стене, решившись лучше умереть там, чем подвергнуться ужасам колодцев, которых воображение мое представляло несколько во мраке моей темницы.
При другом настроении ума, я бы имел мужество покончить разом со всеми этими муками, кинувшись в зияющую пропасть, но теперь я был совершенный трус.
Притом же мне невозможно было забыть то, что я читал об этих колодцах, а именно: — что против внезапного уничтожения жизни были приняты там самые тщательные предосторожности, тем самым адским гением, который изобрел весь этот план.
От сильного волнения, а не мог спать несколько часов, но наконец снова заснул.
Проснувшись, я опять нашел, возле себя хлеб и кружку воды.
Жажда сжигала меня, и я разом опорожнил кружку.
Вероятно, в воду было что-нибудь подсыпано, потому что едва я ее выпил, как тотчас заснул глубочайшим сном, подобным сну смерти.
Сколько времени он продолжался, я не знаю, но когда я открыл глаза, предметы вокруг меня были видимы.
Благодаря какому-то странному серому свету, неизвестно откуда исходящему, я мог видеть все пространство моей темницы.
Я очень ошибся в ее размере; стены не могли иметь больше двадцати-пяти ярдов в окружности, и на несколько минут это открытие чрезвычайно меня смутило, — хотя, по правде сказать, смущаться было нечем, потому что, при ужасных обстоятельствах, окружавших меня, что могла значить большая или меньшая величина темницы?
Но душа моя странно привязывалась к этим мелочам, и я старался отдать себе отчет, почему мог ошибиться в моем измерении.
Наконец истина блеснула мне как молния.
В первой моей попытки обойти темницу, я отсчитал пятьдесят два шага до той минуты, когда упал; я должен был быть в это время шагах в двух от лоскутка саржи; потому что уже обошел почти всю стену кругом.
Но тут я заснул и, проснувшись, вероятно, пошел назад и, таким образом, сделал двойной обход.
Беспорядок в мыслях препятствовал мне заметить, что в начале обхода стена была у меня по левую руку, а при конце она очутилась по правую.