Я также ошибся относительно формы здания.
Идя ощупью, я попадал руками на много углов, и оттого мне казалось, что постройка стен очень неправильна. Вот что значит действие совершенной темноты на человека, пробуждающегося от обморока или сна!
Эти углы просто были легкие неровности в стене; общая же форма темницы была четвероугольная.
То, что я принял за камни, оказалось теперь плитами железа или другого какого металла, которого спайки и составляли неровности.
Вся поверхность этой металлической постройки была грубо испачкана всеми отвратительными и безобразными эмблемами, порожденными суеверием монахов.
Фигуры демонов с угрожающими лицами, формы скелетов и другие, тому подобные изображения оскверняли стены на всем их протяжении.
Я заметил, что контуры этих чудовищ достаточно явственны, тогда как краски попортились и слиняли как будто от действия сырой атмосферы.
Тут я разглядел также, что пол выложен камнем: посреди его зиял кругообразный колодезь, которого я избегнул, и кроме его не было другого в темнице.
Все это я видел неясно и с некоторым усилием, потому что мое физическое положение странно изменилось во время моего сна.
Теперь я лежал во весь рост на спине на чем-то вроде деревянной низкой скамьи, к которой я был крепко привязан длинной тесьмой, похожей на ремень.
Она несколько раз обвивалась вокруг всего тела, оставляя свободными только голову и левую руку, так что я лишь с усилием мог доставать пищу, поставленную возле меня на полу в глиняном блюде.
Я заметил с ужасом, что кружки не было, а между тем меня пожирала невыносимая жажда.
Казалось, что довести эту жажду до последних пределов входило в план моих палачей, потому что мясо, находившееся в блюде, было изобильно приправлено пряностями.
Я поднял глаза и стал рассматривать потолок.
Он был от меня на высоте тридцати или сорока футов, и походил устройством на стены.
В одной из его плит странная фигура привлекла мое внимание.
Это было нарисованное изображение времени, как его обыкновенно представляют, только с той разницей, что вместо косы, оно держало предмет, который я принял с первого взгляда за огромные нарисованные часы.
Было, однако, в форме этого предмета что-то такое, что заставило меня вглядеться в него с большим вниманием, и пока я смотрел на него, подняв глаза, так как он находился прямо надо мною, мне показалось, что он шевелится.
Минуту спустя, эта мысль подтвердилась: внизу часов качался маятник коротким и медленным движением.
Наконец, утомившись следить за его однообразным движением, я обратил взор на другие предметы моей кельи.
Легкий шум привлек мое внимание, и, взглянув на пол, я увидел, что по нем ходят огромные крысы.
Они вышли из колодца, который был виден мне по правую руку, и в ту минуту, как я смотрел на него, крысы стали кучами выскакивать оттуда, привлеченные запахом мяса.
С большим трудом я мог отогнать их от моей пищи.
Прошло с полчаса, а может быть, и с час — потому что я не мог ясно определить времени — когда я снова поднял глаза кверху.
То, что я там увидел, привело меня в недоумение и изумление.
Размер маятника увеличился почти на целый ярд, и движение его стало быстрее.
Но что меня больше всего смутило, так это то, что он видимо опустился.
Тогда я разглядел — не стану описывать, с каким ужасом — что нижняя его оконечность состояла из блестящего стального полумесяца, имевшего около фута длины от одного рога до другого; рога были направлены кверху, а нижняя округлость, очевидно, была наточена, как бритва.
Он казался так же тяжел и массивен, как бритва, утолщаясь кверху своим широким концом, и был прикреплен к тяжелому медному пруту, на котором раскачивался со свистом.
Я не мог более сомневаться в участи, приготовленной мне изобретательностью монахов.
Агенты инквизиции угадали, что я открыл колодезь — колодезь, вполне достойную кару для такого еретика, как я… Я совершенно случайно избежал падения в него, но, в то же время знал, что искусство делать из казни западню и сюрприз для осужденного, составляет важную отрасль всей этой фантастической системы тайных экзекуций.
Так как мое нечаянное падение не удалось, то в план этих демонов вовсе не входило бросить меня туда насильно: следовательно, я был обречен — на этот раз уже непременно — на другую, более приятную смерть… Более приятную!
Посреди моей агонии я улыбнулся, когда мне пришло на ум это странное слово.
К чему послужит рассказывать те долгие, долгие часы ужаса, в продолжение которых я считал звучащие движения стали?
Она опускалась дюйм за дюймом, линия за линией, так постепенно и незаметно, что это можно было заметить только после долгих промежутков времени, казавшихся мне веками.
Все опускалась ниже — все ниже!… Протекли целые дни — может быть, даже много дней — прежде чем маятник начал качаться от меня достаточно близко, чтоб я мог чувствовать движение рассекаемого им воздуха.
Запах наточенной стали входил в мои ноздри.
Я молил небо — молил неустанно, — чтоб сталь поскорее опускалась.
Я помешался, я обезумел, и силился подняться на встречу этому движущемуся мечу.
Потом, внезапно, глубочайшее спокойствие низошло в мою душу, и я лег неподвижно, улыбаясь этой сверкающей смерти, как ребенок дорогой игрушке.
Опять настала минута полного беспамятства, хотя на весьма короткое время, потому что, придя в себя, я не нашел, чтоб маятник заметно опустился.
Однако, это время могло быть и долгое, потому что я знал, что вокруг меня были демоны, которые подметили мой обморок и могли остановить движение маятника по своей воле.
Опомнившись совершенно, я почувствовал невыразимую, болезненную слабость, как будто от долгого голода.
Даже посреди настоящих мук, природа требовала пищи.
С тяжелым усилием я протянул мою левую руку, насколько позволяли мои узы, и достал небольшой остаток мяса, оставленный крысами.
Пока я подносил его ко рту, в уме моем мелькнула какая-то бессознательная мысль радости и надежды.
По-видимому, что могло быть общего между мною и надеждой?
Но я повторяю, что эта мысль была бессознательная, — человеку часто приходят такие мысли без формы.
Я чувствовал только, что это была мысль радости и надежды, но она угасла почти в ту же минуту, как родилась.
Напрасно я старался опять вызвать, уловить ее: мои долгие страдания почти уничтожили во мне все умственные способности.