Ремень висел лохмотьями вокруг моего тела; но движение маятника уже касалось моей груди: он уже разорвал сначала саржу моего платья, потом нижнюю сорочку; еще взмахнул два раза — и чувство едкой боли пронизало все мои нервы.
Но минута спасения настала: при одном жесте моей руки, избавители мои убежали в беспорядке.
Тогда, осторожным, но решительным движением, медленно съеживаясь и ползком, я выскользнул из своих уз и из-под грозного меча.
В настоящую минуту, я был совершенно свободен!
Свободен — и в когтях инквизиции!
Едва я сошел с моего ужасного ложа, едва я сделал несколько шагов по полу тюрьмы, как движение адской машины прекратилось, и я увидел, что она поднимается невидимой силой к потолку.
Этот урок наполнил сердце мое отчаянием и показал, что все мои движения были подмечены.
Я для того только избегнул смертной агонии одного рода, чтоб подвергнуться другой!
При этой мысли, я судорожно повел глазами по железным плитам, окружавшим меня.
Очевидно было, что в комнате происходит что-то странное, — какая-то перемена, в которой я не мог дать себе отчета.
В продолжение нескольких минут, похожих на сон, я терялся в напрасных и бессвязных предположениях.
Тут я заметил в первый раз происхождение серного света, освещавшего келью: он выходил из расщелины шириною в полдюйма, опоясывавшей всю тюрьму снизу, от основания стен, которые, поэтому, казались, и действительно были совершенно отделены от пола.
Я старался, но, конечно, напрасно, заглянуть в это отверстие.
Когда я с унынием привстал, тайна перемены фигуры комнаты вдруг стала понятна моему уму.
Я уже упоминал, что хотя формы рисунков на стене были достаточно ясны, но цвета их казались полинявшими и неопределенными.
Теперь эти цвета принимали с каждой минутой все более и более яркий блеск, который придавал этим адским фигурам такой вид, что человек и покрепче меня нервами содрогнулся бы при виде их.
Глаза демонов, — живые, кровожадные и мрачные — устремлялись на меня из таких мест, где я прежде их не подозревал, и блистали грозным пламенем огня, который я тщетно усиливался считать воображаемым.
Воображаемым!.. Когда при каждом дыхании, мои ноздри втягивали пар раскаленного железа!
Удушающий запах распространялся в темнице, и глаза, глядящие на мою агонию, разгорались все ярче и ярче!
Безобразные кровавые рисунки окрашивались все богаче красным цветом!
Я задыхался — я едва мог переводить дыхание.
Не оставалось более сомнения в намерении моих палачей; — о, безжалостные! демоны, а не люди!..
Я отступил от раскаленного металла к центру темницы.
В виду этой огненной смерти, мысль о свежести колодца ласкала, как бальзам, мою душу.
Я бросился к его смертоносным краям и устремил взгляд в глубину.
Блеск раскаленного свода освещал все его глубочайшие извилины; но, несмотря на это, мой ум отказывался понять значение того, что я видел.
Наконец это вошло в мою душу — ворвалось в нее насильно, запечатлелось огненными буквами в моем улетающем рассудке.
О! где взять слов, чтоб высказаться! — О! ужас из ужасов! — О! лучше все ужасы, только не это!
— С жалобным воплем, я откинулся прочь от колодца и, закрыв лицо руками, горько заплакал.
Жар быстро увеличивался, и я еще раз раскрыл глаза, дрожа как в лихорадке.
Вторая перемена совершилась в комнате — и на этот раз, она произошла в ее форме.
Как и в первый раз, я сначала напрасно пытался понять, что такое происходит; но сомнение мое продолжалось недолго.
Мщение инквизиции шло теперь быстрыми шагами, дважды потерпев от меня поражение — и недолго уже мне оставалось шутить с Царем Ужаса.
Комната прежде была четвероугольная: теперь же я заметил, что два ее угла сделались острыми, а два остальные тупыми.
Эта страшная противоположность увеличивалась быстро с глухим шумом и скрипом.
В одну минуту, комната вся перекосилась, но превращение на этом еще не остановилось.
Я уже не желал и не надеялся, чтоб оно остановилось; я готов был прижать раскаленные стены к моей груди, как одежду вечного покоя.
— Смерть, говорил я себе, — смерть, какая бы ни была, только не смерть в колодце!
— Безумный! как же я не понял, что им нужен был именно колодезь, что один только этот колодезь был причиною огня, осаждавшего меня?
Мог ли я противиться его пламени? И даже если б мог, то как бы я устоял на месте?
Косоугольник все сплющивался с такой быстротой, что я едва имел время размышлять.
Центр его, соответствовавший самой широкой его линии, находился прямо перед зияющей пропастью.
Я хотел отступить — но стены, суживаясь, гнали меня вперед.
Наконец, настала минута, когда мое обожженное и скорченное тело почти не находило места, когда ноги мои едва могли стоять на полу.
Я более не боролся; но агония души моей высказалась в долгом вопле невыразимого отчаяния.
Я чувствовал, что шатаюсь у края колодца и — отворотился.
И вдруг послышался беспорядочный гул человеческих голосов, пальба, звуки труб!
Могучий крик тысячи голосов потряс воздух как раскат грома!
Огненные стены поспешно отступили назад.
Чья-то рука схватила мою руку в ту минуту, как я, от изнеможения, падал в бездну.