I Было пять часов дня в середине сентября, и два американских миллионера (в этом году на них был урожай) сидели, болтая, на широкой террасе, отделявшей вход в курзал от пляжа.
На расстоянии нескольких ярдов, облокотившись на балюстраду террасы в непринужденной позе особы, для которой короткие платья являются предметом истории, и притом очень недавней, стояла прелестная девушка; она ела шоколад, размышляя о суетности жизни.
Более пожилой миллионер не пропускал ни одной хорошенькой женщины, попадавшей в поле его зрения, не обращая в то же время внимания на девушку; его же собеседник, наоборот, по-видимому, старательно считал проглатываемые ею конфеты.
Огромное стеклянное здание курзала доминировало на «золотом» берегу. На другой стороне растянулись по прямой линии отели, рестораны, кафе, магазины, театры, мюзик-холлы и ломбарды города наслаждений – Остенде.
На одном конце этой длинной линии нарядных белых построек возвышался королевский дворец, на другом – виднелись маяк и железнодорожное полотно с его семафорами и стрелками, по которому непрерывно стремились к городу бесконечные вереницы вагонов, содержавших целые грузы богатства, красоты и необузданных желаний.
Впереди свинцовый, скованный дремой, океан лениво брызгал белоснежной пеной на пляж только для того, чтобы слегка замочить розовые ножки и стильные купальные костюмы.
И после целого дня утомительной работы солнце, по соглашению с администрацией, на август и сентябрь погружалось в морскую бездну как раз напротив курзала.
Младший из миллионеров был Сесиль Торольд.
Другого человека, лет пятидесяти пяти, звали Рейншором. Он был отцом молодой девушки, занятой уничтожением шоколадных конфет, и председателем всем известного Текстильного треста.
Контраст между двумя мужчинами, схожими только в отношении обладания миллионами, был разительный: Сесиль, еще молодой, стройный, темноволосый, неторопливый в своих движениях, с тонкими чертами, почти испанскими глазами, говорил на безукоризненном английском языке, тогда как Рейншор гнусавил, был толст, обладал пурпурным, с синеватым отливом подбородком и маленькими как щелки глазами, – кроме того, старался казаться необычайно подвижным – излюбленный прием стареющих мужчин, которые не хотят в этом сознаться.
Симеон был приятелем и соперником покойного отца Сесиля. В прежние годы они не раз «выставляли» друг друга на колоссальные суммы.
Поэтому, меньше чем через неделю, между внушительным председателем и неугомонным непоседой возникла своего рода близость, крепнувшая с каждым днем.
– Разница между ними, – говорил Сесиль, – заключается в том, что вы изнуряете себя выжиманием денег из людей, занятых их добыванием, в специально отведенном для этой цели помещении.
Я же развлекаюсь выкачиванием их из людей, которые, заработав или унаследовав деньги, заняты тем, чтобы истратить их в местах, специально для того предназначенных.
Я подхожу к людям незаметно для них.
Я не завожу конторы со специальной вывеской, что равносильно предупреждению быть настороже.
У нас один и тот же кодекс законов, но зато мой метод гораздо оригинальнее и забавнее, не так ли?
Взгляните на это злачное место, здесь собрана половина богатств Европы, другая – в Трувилле.
Все побережье засыпано деньгами, сам песок сделался золотым.
Стоит только протянуть руку и… готово!
– Готово? – повторил иронически Рейншор. – Каким образом?
Не покажете ли мне?
– Нет, это значило бы все рассказать.
– Думаю, что немногим вы поживитесь от Симеона Рейншора, во всяком случае поменьше вашего отца.
– Вы полагаете, что я сделаю попытку? – серьезно заметил Сесиль. – Мои увеселения носят всегда конфиденциальный характер.
– Однако, основываясь на вашем собственном заявлении, у вас часто бывает подавленное настроение.
У нас же на Уолл-стрите тоске места нет.
– Сознаюсь, я пустился по этой дорожке, чтобы рассеяться.
– Вам надо жениться, – посоветовал Рейншор, – обязательно жениться, мой друг.
– У меня есть яхта.
– Не сомневаюсь.
Она, конечно, красива и женственна, но этого, вероятно, недостаточно.
Надо жениться.
Ну, я…
Мистер Рейншор замолк.
Его дочь внезапно перестала есть шоколадные конфеты и перегнулась через балюстраду, чтобы поболтать с молодым человеком, загорелое лицо которого и белая шляпа были видны миллионерам.
– Мне казалось, что мистер Валори уехал? – произнес Сесиль.
– Он вернулся вчера вечером, – лаконично ответил Рейншор. – А сегодня вечером опять уезжает.
– Значит… значит не сегодня-завтра помолвка, – бросил как бы вскользь Сесиль.
– Кто сказал? – поспешил спросить Рейншор.
– Птицы.
Три дня тому назад.
Рейншор слегка придвинул к Сесилю свое кресло:
– Я слышу об этом впервые.
Это ложь.
– Сожалею, что намекнул, – извинился Сесиль.
– Напрасно, – возразил Симеон, поглаживая подбородок. – Я рад, что это случилось, потому что теперь вы сможете передать птицам непосредственно от меня, что в данном случае союзу между красотой и долларами Америки и аристократической кровью Великобритании не бывать.
Дело в следующем, – продолжал он, переходя на интимный тон, как человек, давно собиравшийся высказаться. – Сей молодой отпрыск – имейте в виду, что я лично против него ничего не имею – просит моего согласия на обручение с Жеральдиной.
Я его информирую, что намереваюсь дать за своей дочерью полмиллиона долларов, а также о том, что человек, на ней женившийся, должен обладать не меньшим капиталом.
Он доводит до моего сведения, что обладает годовым доходом в тысячу фунтов – как раз столько, сколько нужно Жеральдине на перчатки и сладости – является наследником своего дяди – лорда Лори, что тот уже официально объявил об этом, что лорд очень богат, очень стар и очень холост.