Сверхчеловеческим усилием Твала заставил англичанина потерять равновесие, и оба они упали и, продолжая бороться, покатились по камням. Твала все время пытался нанести Куртису удар по голове своим боевым топором, а сэр Генри силился пробить кольчугу Твалы своей толлой, которую вытащил из-за пояса.
Этот поединок гигантов представлял собой ужасающее зрелище.
– Отнимите у него топор! – вопил Гуд, и возможно, что наш боец услышал его.
Во всяком случае, бросив свою толлу, он ухватился за топор, который был прикреплен к руке Твалы ремешком из кожи буйвола. Катаясь по земле и тяжело дыша, они дрались за топор, как дикие кошки.
Внезапно кожаный ремешок лопнул, и затем с огромным усилием сэр Генри вырвался из объятий Твалы. Оружие осталось у него в руке.
В следующую секунду он вскочил на ноги. Из раны на его лице струилась алая кровь. Вскочил также и Твала.
Вытащив из-за пояса тяжелую толлу, он обрушился на Куртиса и нанес ему удар в грудь.
Сильный удар попал в цель, но тот, кто сделал эту кольчугу, в совершенстве владел своим искусством, потому что она выдержала удар стального ножа.
С диким криком Твала нанес новый удар. Его тяжелый нож вновь отскочил от стальной кольчуги, заставив сэра Генри пошатнуться.
Твала опять пошел на своего противника. В это время наш отважный англичанин собрал все свои силы и со всего размаха обрушил на Твалу удар своего топора.
Взволнованный крик вырвался из тысячи глоток, и свершилось невероятное!
Казалось, что голова Твалы спрыгнула с плеч и, упав, покатилась, подпрыгивая, по земле прямо к Игнози и остановилась как раз у его ног.
Еще секунду труп продолжал стоять. Кровь била фонтаном из перерезанных артерий. Затем он рухнул на землю, и золотой обруч, соскочивший с шеи, покатился по земле.
В это время сэр Генри, ослабевший от потери крови, тяжело упал прямо на обруч.
Через секунду его подняли; чьи-то заботливые руки обмыли холодной водой его лицо.
Вскоре его большие серые глаза открылись.
Он был жив.
Как раз в тот момент, когда зашло солнце, я подошел туда, где в пыли лежала голова Твалы, снял алмаз с мертвого чела и подал его Игнози.
– Возьми его, законный король кукуанов! – сказал я.
Игнози увенчал диадемой свое чело и затем, подойдя к мертвому телу, поставил ногу на широкую грудь своего обезглавленного врага и начал победную песнь, такую прекрасную и одновременно такую дикую, что я не в силах передать ее великолепие.
Как-то я слышал, как один знаток греческого языка читал вслух очень красивым голосом произведение греческого поэта Гомера, и помню, что я замер от восхищения при звуке этих плавных, ритмических строк.
Песнь Игнози на языке столь же прекрасном и звучном, как древнегреческий, произвела на меня совершенно такое же впечатление, несмотря на то что я был очень утомлен событиями и переживаниями последних дней.
– Наконец, – начал он, – наконец наше восстание увенчано победой и зло, причиненное нами, оправдано нашей силой!
В это утро наши враги поднялись и стряхнули сон. Они украсили себя перьями и приготовились к бою.
Они поднялись и схватили свои копья. Воины призвали вождей:
«Придите и ведите нас», а вожди призвали короля и сказали ему:
«Руководи нами в бою».
Они поднялись в своей гордости, эти двадцать тысяч воинов, и еще двадцать тысяч.
Перья, украшавшие их головы, покрыли землю, как перья птицы покрывают ее гнездо. Они потрясали своими копьями и кричали, да, они высоко подбрасывали свои копья, сверкавшие в солнечном свете. Они жаждали боя и были полны радости.
Они двинулись против меня. Сильнейшие из них бежали, чтобы сокрушить меня. Они кричали:
«Ха! Ха! Его можно считать уже мертвецом!»
Тогда я дохнул на них – и мое дыхание было подобно дыханию бури, и они перестали существовать.
Мои молнии пронзили их. Я уничтожил их силу, поразив их молнией своих копий. Я поверг их во прах громом моего голоса.
Их ряды раскололись, они рассыпались, они исчезли, как утренний туман.
Они пошли на корм воронам и лисицам, и поле боя пресытилось их кровью.
Где же те сильные, которые поднялись утром?
Где же те гордые, которые кричали:
«Его можно считать уже мертвецом!», чьи головы были украшены перьями, реявшими по воздуху? Они склоняют свои головы – но не сон клонит их. Они лежат, как спящие, – но это не сон.
Они забыты. Они ушли во тьму и не вернутся вновь. Другие уведут их жен, и дети позабудут о них.
А я – король! Подобно орлу, я нашел свое гнездо.
Внемлите! Далеко я забрел во время своих скитаний, когда ночь была темна, но я вернулся в свой родной дом, когда занялась заря.
Придите же под сень моих крыльев, о люди, и я утешу вас, и страх и уныние уйдут.
Настало счастливое время, время вознаграждения.
Мне принадлежит скот, который пасется в долинах, и девы в краалях также принадлежат мне.
Зима прошла, наступает пора лета.
Теперь Зло закроет свое лицо от стыда, и Благоденствие расцветет в стране подобно лилии.
Ликуй, ликуй, мой народ!
Пусть ликует вся страна, потому что во прах повергнута тирания, потому что я король!
Он умолк, и из сгущающихся сумерек звучным эхом донесся ответ:
– Ты – наш король!