Я буквально задыхался, когда бросил их обратно в ящик.
– Мы самые богатые люди в мире! – вскричал я. – Монте-Кристо перед нами бедняк.
– Мы наводним рынок алмазами! – воскликнул Гуд.
– Сначала их надо туда доставить, – спокойно возразил сэр Генри.
С побледневшими от волнения лицами, смотря друг на друга широко открытыми глазами, мы стояли вокруг лампы, бросавшей свет на сверкающие драгоценные камни, словно заговорщики, собирающиеся совершить преступление, а не самые счастливые люди в мире, какими мы себя считали.
– Хи! Хи! Хи! – злорадно смеялась у нас за спиной Гагула, бесшумно носясь по сокровищнице, как огромная летучая мышь. – Вот они, эти яркие камни, которые вы так любите, белые люди! Их тут много, берите сколько пожелаете, любуйтесь ими, запускайте в них свои руки! Ешьте их! Хи! Хи! Пейте их! Ха! Ха!
В тот момент эти последние слова показались мне столь нелепыми, что я вдруг дико расхохотался. Сэр Генри и Гуд тоже начали неистово хохотать, не отдавая себе отчета, над чем они смеются.
Мы стояли и надрывались от смеха возле ящиков с алмазами. Это были наши алмазы. Они были найдены для нас тысячи лет назад терпеливыми тружениками в том огромном колодце и сложены были тоже для нас каким-нибудь давно умершим доверенным лицом царя Соломона, чье имя, возможно, было начертано иероглифами на еще видневшихся остатках воска, прилипшего к крышке ящика.
Они не принадлежали ни Соломону, ни Давиду, ни да Сильвестра, никому на свете.
Они принадлежали нам. Перед нами сверкали камни, стоившие миллионы фунтов стерлингов, и лежали груды золота и слоновой кости на тысячи и тысячи фунтов. Они только ждали, чтобы мы их унесли.
Внезапно наш истерический припадок прекратился, и мы перестали хохотать.
– Откройте другие ящики, белые люди, – закаркала Гагула. – В них камней еще больше.
Берите их, белые повелители.
Ха! Ха! Берите их больше, больше!
Под ее выкриками мы принялись срывать каменные крышки с двух других ящиков, в глубине души чувствуя, что кощунствуем, ломая скрепляющие их печати.
Ура! Они были полны тоже, полны до краев, по крайней мере второй ящик, – несчастный да Сильвестра не взял отсюда ни одного камня в свой мешок из козьей шкуры.
Что касается третьего, он был наполнен лишь на одну четверть, но камни в нем были отборные, не менее чем двадцать карат каждый, а некоторые величиной с голубиное яйцо.
Однако, поднеся их к лампе, мы увидели, что многие из самых крупных имели желтоватый оттенок, то есть были «с цветом», как говорят в Кимберли.
Но мы не видели страшного, злорадного взгляда, брошенного на нас Гагулой, когда она тихо-тихо, как змея, выползала из сокровищницы, чтобы направиться дальше по проходу, к высеченной в скале потайной двери.
* * *
Чу!
Что это такое? До нас доносятся крики, они раздаются под сводами прохода.
Это голос Фулаты!
– О Бугван! На помощь! На помощь! Камень падает!
– Отпусти меня, девушка!
Или…
– Помогите, помогите! Она ударила меня ножом!
Мы бежим по проходу, и вот что мы видим при свете лампы: каменная дверь медленно опускается и уже находится футах в трех от пола.
Около нее в отчаянной схватке сцепились Фулата и Гагула.
Отважная девушка обливается кровью, но, несмотря на это, она держит старую колдунью, которая защищается, как дикая кошка.
Ах! Она вырвалась!
Фулата падает, а Гагула бросается ничком на пол и, извиваясь, как змея, протискивается сквозь щель под опускающимся камнем.
Она под ним. О боже! Слишком поздно!
Огромная каменная глыба уже придавила ее, и она пронзительно кричит от нечеловеческой боли.
Все ниже и ниже опускается скала, и все ее тридцать тонн медленно придавливают к полу уродливое тело колдуньи.
Последние отчаянные крики, такие, каких нам никогда не приходилось слышать, затем хруст раздавливаемых костей, от которого стынет в жилах кровь, и каменная дверь закрывается как раз в тот момент, когда мы со всего разбега ударяемся о нее.
Все это произошло в течение нескольких секунд.
Мы кинулись к Фулате.
Нож Гагулы пронзил ее грудь, и я сразу увидел, что смерть ее близка.
– О Бугван!
Я умираю! – задыхаясь, прошептала красавица. – Она, Гагула, выползла… я не видела ее, мне было плохо… камень начал опускаться; потом она вернулась и стала глядеть в проход… я видела, как она вошла через медленно опускающуюся дверь… я схватила и стала держать ее, и тогда она ударила меня ножом. Я умираю, Бугван!
– Бедная, бедная Фулата! – в отчаянии кричал Гуд и вдруг, словно он ничего другого не мог для нее сделать, бросился к ней и стал ее целовать.
– Бугван, – сказала она после небольшого молчания, – здесь ли Макумазан?
У меня темнеет в глазах, я ничего не вижу.
– Я здесь, Фулата.
– Макумазан, будь моим языком, прошу тебя. Бугван не понимает моих речей, а я, прежде чем отойду во мрак, хочу сказать ему несколько слов.
– Говори, Фулата, я все повторю ему.
– Скажи Бугвану, моему господину, что я… люблю его и рада умереть, потому что знаю, что он не может связать свою жизнь с моею, ибо как солнце не может сочетаться с тьмой, так белый человек не может сочетаться с черной девушкой.
Скажи ему, что временами я чувствовала, словно в моей груди бьется птица, которая рвется вылететь оттуда и петь.
Даже сейчас, когда я не могу поднять руку и мой мозг холодеет, я не чувствую, что сердце мое умирает. Оно так полно любовью, что, если бы я жила тысячу лет, оно все еще было бы молодо.