Кошмар
Непременный член по крестьянским делам присутствия Кунин, молодой человек, лет тридцати, вернувшись из Петербурга в свое Борисово, послал первым делом верхового в Синьково за тамошним священником, отцом Яковом Смирновым.
Часов через пять отец Яков явился.
— Очень рад познакомиться! — встретил его в передней Кунин.
— Уж год, как живу и служу здесь, пора бы, кажется, быть знакомыми.
Милости просим!
Но, однако... какой вы молодой! — удивился Кунин.
— Сколько вам лет?
— Двадцать восемь-с... — проговорил отец Яков, слабо пожимая протянутую руку и, неизвестно отчего, краснея.
Кунин ввел гостя к себе в кабинет и принялся его рассматривать.
«Какое аляповатое, бабье лицо!» — подумал он.
Действительно, в лице отца Якова было очень много «бабьего»: вздернутый нос, ярко-красные щеки и большие серо-голубые глаза с жидкими, едва заметными бровями.
Длинные рыжие волосы, сухие и гладкие, спускались на плечи прямыми палками.
Усы еще только начинали формироваться в настоящие, мужские усы, а бородка принадлежала к тому сорту никуда не годных бород, который у семинаристов почему-то называется «скоктанием»: реденькая, сильно просвечивающая; погладить и почесать ее гребнем нельзя, можно разве только пощипать...
Вся эта скудная растительность сидела неравномерно, кустиками, словно отец Яков, вздумав загримироваться священником и начав приклеивать бороду, был прерван на половине дела.
На нем была ряска, цвета жидкого цикорного кофе, с большими латками на обоих локтях.
«Странный субъект... — подумал Кунин, глядя на его полы, обрызганные грязью.
— Приходит в дом первый раз и не может поприличней одеться».
— Садитесь, батюшка, — начал он более развязно, чем приветливо, придвигая к столу кресло.
— Садитесь же, прошу вас!
Отец Яков кашлянул в кулак, неловко опустился на край кресла и положил ладони на колени.
Малорослый, узкогрудый, с потом и краской на лице, он на первых же порах произвел на Кунина самое неприятное впечатление.
Ранее Кунин никак не мог думать, что на Руси есть такие несолидные и жалкие на вид священники, а в позе отца Якова, в этом держании ладоней на коленях и в сидении на краешке, ему виделось отсутствие достоинства и даже подхалимство.
— Я, батюшка, пригласил вас по делу... — начал Кунин, откидываясь на спинку кресла.
— На мою долю выпала приятная обязанность помочь вам в одном вашем полезном предприятии...
Дело в том, что, вернувшись из Петербурга, я нашел у себя на столе письмо от предводителя.
Егор Дмитриевич предлагает мне взять под свое попечительство церковно-приходскую школу, которая открывается у вас в Синькове.
Я, батюшка, очень рад, всей душой... Даже больше: я с восторгом принимаю это предложение!
Кунин поднялся и заходил по кабинету.
— Конечно, и Егору Дмитриевичу и, вероятно, вам известно, что большими средствами я не располагаю.
Имение мое заложено, и живу я исключительно только на жалованье непременного члена.
Стало быть, на большую помощь вы рассчитывать не можете, но что в моих силах, то я всё сделаю...
А когда, батюшка, думаете открыть школу?
— Когда будут деньги... — ответил отец Яков.
— Теперь же вы располагаете какими-нибудь средствами?
— Почти никакими-с...
Мужики постановили на сходе платить ежегодно по тридцати копеек с каждой мужской души, но ведь это только обещание!
А на первое обзаведение нужно, по крайней мере, рублей двести...
— М-да...
К сожалению, у меня теперь нет этой суммы... — вздохнул Кунин.
— В поездке я весь истратился и... задолжал даже.
Давайте общими силами придумаем что-нибудь.
Кунин стал вслух придумывать.
Он высказывал свои соображения и следил за лицом отца Якова, ища на нем одобрения или согласия.
Но лицо это было бесстрастно, неподвижно и ничего не выражало, кроме застенчивой робости и беспокойства.
Глядя на него, можно было подумать, что Кунин говорил о таких мудреных вещах, которых отец Яков не понимал, слушал только из деликатности и притом боялся, чтобы его не уличили в непонимании.
«Малый, как видно, не из очень умных... — думал Кунин.
— Не в меру робок и глуповат».
Несколько оживился и даже улыбнулся отец Яков только тогда, когда в кабинет вошел лакей и внес на подносе два стакана чаю и сухарницу с крендельками.
Он взял свой стакан и тотчас же принялся пить.