— Не написать ли нам преосвященному? — продолжал соображать вслух Кунин.
— Ведь, собственно говоря, не земство, не мы, а высшие духовные власти подняли вопрос о церковно-приходских школах.
Они должны, по-настоящему, и средства указать.
Мне помнится, я читал, что на этот счет даже была ассигнована сумма какая-то.
Вам ничего не известно?
Отец Яков так погрузился в чаепитие, что не сразу ответил на этот вопрос.
Он поднял на Кунина свои серо-голубые глаза, подумал и, точно вспомнив его вопрос, отрицательно мотнул головой.
По некрасивому лицу его от уха до уха разливалось выражение удовольствия и самого обыденного, прозаического аппетита.
Он пил и смаковал каждый глоток.
Выпив всё до последней капли, он поставил свой стакан на стол, потом взял назад этот стакан, оглядел его дно и опять поставил.
Выражение удовольствия сползло с лица...
Далее Кунин видел, как его гость взял из сухарницы один кренделек, откусил от него кусочек, потом повертел в руках и быстро сунул его себе в карман.
«Ну, уж это совсем не по-иерейски! — подумал Кунин, брезгливо пожимая плечами.
— Что это, поповская жадность или ребячество?»
Дав гостю выпить еще один стакан чаю и проводив его до передней, Кунин лег на софу и весь отдался неприятному чувству, навеянному на него посещением отца Якова.
«Какой странный, дикий человек! — думал он.
— Грязен, неряха, груб, глуп и, наверное, пьяница...
Боже мой, и это священник, духовный отец!
Это учитель народа!
Воображаю, сколько иронии должно быть в голосе дьякона, возглашающего ему перед каждой обедней:
«Благослови, владыко!» Хорош владыко! Владыко, не имеющий ни капли достоинства, невоспитанный, прячущий сухари в карманы, как школьник... Фи!
Господи, в каком месте были глаза у архиерея, когда он посвящал этого человека?
За кого они народ считают, если дают ему таких учителей?
Тут нужны люди, которые...»
И Кунин задумался о том, кого должны изображать из себя русские священники...
«Будь, например, я попом...
Образованный и любящий свое дело поп много может сделать...
У меня давно бы уже была открыта школа.
А проповедь?
Если поп искренен и вдохновлен любовью к своему делу, то какие чудные, зажигательные проповеди он может говорить!»
Кунин закрыл глаза и стал мысленно слагать проповедь.
Немного погодя он сидел за столом и быстро записывал.
«Дам тому рыжему, пусть прочтет в церкви...» — думал он.
В ближайшее воскресенье, утром, Кунин ехал в Синьково покончить с вопросом о школе и кстати познакомиться с церковью, прихожанином которой он считался.
Несмотря на распутицу, утро было великолепное.
Солнце ярко светило и резало своими лучами кое-где белевшие пласты залежавшегося снега.
Снег на прощанье с землей переливал такими алмазами, что больно было глядеть, а около него спешила зеленеть молодая озимь.
Грачи солидно носились над землей.
Летит грач, опустится к земле и, прежде чем стать прочно на ноги, несколько раз подпрыгнет...
Деревянная церковь, к которой подъехал Кунин, была ветха и сера; колонки у паперти, когда-то выкрашенные в белую краску, теперь совершенно облупились и походили на две некрасивые оглобли.
Образ над дверью глядел сплошным темным пятном.
Но эта бедность тронула и умилила Кунина.
Скромно опустив глаза, он вошел в церковь и остановился у двери.
Служба еще только началась.
Старый, в дугу согнувшийся дьячок глухим, неразборчивым тенором читал часы.
Отец Яков, служивший без дьякона, ходил по церкви и кадил.
Если б не смирение, каким проникся Кунин, входя в нищую церковь, то при виде отца Якова он непременно бы улыбнулся.
На малорослом иерее была помятая и длинная-предлинная риза из какой-то потертой желтой материи. Нижний край ризы волочился по земле.
Церковь была не полна.
Кунина, при взгляде на прихожан, поразило на первых порах одно странное обстоятельство: он увидел только стариков и детей...