Где же рабочий возраст?
Где юность и мужество?
Но, постояв немного и вглядевшись попристальней в старческие лица, Кунин увидел, что молодых он принял за старых.
Впрочем, этому маленькому оптическому обману он не придал особого значения.
Внутри церковь была так же ветха и сера, как и снаружи.
На иконостасе и на бурых стенах не было ни одного местечка, которого бы не закоптило и не исцарапало время.
Окон было много, но общий колорит казался серым, и поэтому в церкви стояли сумерки.
«Кто чист душою, тому хорошо здесь молиться... — думал Кунин.
— Как в Риме у св. Петра поражает величие, так здесь трогают эти смирение и простота».
Но молитвенное настроение его рассеялось в дым, когда отец Яков вошел в алтарь и начал обедню.
По молодости лет, попав в священники прямо с семинарской скамьи, отец Яков не успел еще усвоить себе определенную манеру служить.
Читая, он как будто выбирал, на каком голосе ему остановиться, на высоком теноре или жидком баске; кланялся он неумело, ходил быстро, царские врата открывал и закрывал порывисто...
Старый дьячок, очевидно больной и глухой, плохо слышал его возгласы, отчего не обходилось без маленьких недоразумений.
Не успеет отец Яков прочесть, что нужно, а уж дьячок поет свое, или же отец Яков давно уже кончил, а старик тянется ухом в сторону алтаря, прислушивается и молчит, пока его не дернут за полу.
У старика был глухой, болезненный голос, с одышкой, дрожащий и шепелявый...
В довершение неблаголепия, дьячку подтягивал очень маленький мальчик, голова которого едва виднелась из-за перилы клироса.
Мальчик пел высоким визгливым дискантом и словно старался не попадать в тон.
Кунин постоял немного, послушал и вышел покурить.
Он был уже разочарован и почти с неприязнью глядел на серую церковь.
— Жалуются на падение в народе религиозного чувства... — вздохнул он.
— Еще бы!
Они бы еще больше понасажали сюда таких попов!
Раза три потом входил Кунин в церковь, и всякий раз его сильно потягивало вон на свежий воздух.
Дождавшись конца обедни, он отправился к отцу Якову.
Дом священника снаружи ничем не отличался от крестьянских изб, только солома на крыше лежала ровнее да на окнах белели занавесочки.
Отец Яков ввел Кунина в маленькую светлую комнату с глиняным полом и со стенами, оклеенными дешевыми обоями; несмотря на кое-какие потуги к роскоши, вроде фотографий в рамочках да часов с прицепленными к гире ножницами, обстановка поражала своею скудостью.
Глядя на мебель, можно было подумать, что отец Яков ходил по дворам и собирал ее по частям: в одном месте дали ему круглый стол на трех ногах, в другом — табурет, в третьем — стул с сильно загнутой назад спинкой, в четвертом — стул с прямой спинкой, но с вдавленным сиденьем, а в пятом — расщедрились и дали какое-то подобие дивана с плоской спинкой и с решетчатым сиденьем.
Это подобие было выкрашено в темно-красный цвет и сильно пахло краской.
Кунин сначала хотел сесть на один из стульев, но подумал и сел на табурет.
— Вы это первый раз в нашем храме? — спросил отец Яков, вешая свою шляпу на большой уродливый гвоздик.
— Да, в первый.
Вот что, батюшка... Прежде чем мы приступим к делу, угостите меня чаем, а то у меня вся душа высохла.
Отец Яков заморгал глазами, крякнул и пошел за перегородку.
Послышалось шушуканье...
«Должно быть, с попадьей... — подумал Кунин. — Интересно бы поглядеть, какая у этого рыжего попадья...»
Немного погодя отец Яков вышел из-за перегородки красный, потный и, силясь улыбнуться, сел против Кунина на край дивана.
— Сейчас поставят самовар, — сказал он, не глядя на своего гостя.
«Боже мой, они еще самовара не ставили! — ужаснулся про себя Кунин.
— Изволь теперь ждать!»
— Я вам привез, — сказал он, — черновое письмо, которое я написал архиерею.
Прочту после чая... Может быть, вы найдете что-нибудь добавить...
— Хорошо-с.
Наступило молчание.
Отец Яков пугливо покосился на перегородку, поправил волосы и высморкался.
— Погода чудесная-с... — сказал он.
— Да.
Между прочим, интересную я вещь прочел вчера...
Вольское земство постановило передать все свои школы духовенству.
Это характерно. Кунин поднялся, зашагал по глиняному полу и начал высказывать свои соображения. — Это ничего, — говорил он, — лишь бы только духовенство стояло на высоте своего призвания и ясно сознавало свои задачи.
К моему несчастью, я знаю священников, которые, по своему развитию и нравственным качествам, не годятся в военные писаря, а не то что в священники.