А вы согласитесь, плохой учитель принесет школе гораздо меньше вреда, чем плохой священник.
Кунин взглянул на отца Якова. Тот сидел согнувшись, о чем-то усердно думал и, по-видимому, не слушал гостя.
— Яша, поди-ка сюда! — послышался женский голос из-за перегородки.
Отец Яков встрепенулся и пошел за перегородку.
Опять началось шушуканье.
Кунина защемила тоска по чаю.
«Нет, не дождусь я тут чаю! — подумал он, глядя на часы.
— Да кажется, тут я не совсем желанный гость.
Хозяин не соблаговолил со мной и одного слова сказать, а только сидит да глазами хлопает».
Кунин взялся за шляпу, дождался отца Якова и простился с ним.
«Даром только утро пропало! — злился он дорогой.
— Бревно!
Пень!
Школой он так же интересуется, как я прошлогодним снегом.
Нет, не сварю я с ним каши!
Ничего у нас с ним не выйдет!
Если бы предводитель знал, какой здесь поп, то не спешил бы хлопотать о школе.
Надо сперва о хорошем попе позаботиться, а потом уж о школе!»
Кунин теперь почти ненавидел отца Якова.
Этот человек, его жалкая, карикатурная фигура, в длинной, помятой ризе, его бабье лицо, манера служить, образ жизни и канцелярская, застенчивая почтительность оскорбляли тот небольшой кусочек религиозного чувства, который оставался еще в груди Кунина и тихо теплился наряду с другими нянюшкиными сказками.
А холодность и невнимание, с которыми он встретил искреннее, горячее участие Кунина в его же собственном деле, было трудно вынести самолюбию...
Вечером того же дня Кунин долго ходил по комнатам и думал, потом решительно сел за стол и написал архиерею письмо.
Попросив денег для школы и благословения, он, между прочим, искренно, по-сыновьи, изложил свое мнение о синьковском священнике.
«Он молод, — написал он, — недостаточно развит, кажется, ведет нетрезвую жизнь и вообще не удовлетворяет тем требованиям, которые веками сложились у русского народа по отношению к его пастырям».
Написав это письмо, Кунин легко вздохнул и лег спать с сознанием, что он сделал доброе дело.
В понедельник утром, когда он еще лежал в постели, ему доложили о приходе отца Якова.
Вставать ему не хотелось, и он велел сказать, что его нет дома.
Во вторник уехал он на съезд и, вернувшись в субботу, узнал от прислуги, что без него ежедневно приходил отец Яков.
«Как, однако, ему мои крендельки понравились!» — подумал Кунин.
В воскресенье, перед вечером, пришел отец Яков.
На этот раз не только полы, но даже и шляпа его была обрызгана грязью.
Как и в первое свое посещение, он был красен и потен, сел, как и тогда, на краешек кресла.
Кунин порешил не начинать разговора о школе, не метать бисера.
— Я вам, Павел Михайлович, списочек учебных пособий принес... — начал отец Яков.
— Благодарю.
Но по всему видно было, что отец Яков не из-за списочка пришел.
Вся его фигура выражала сильное смущение, но в то же время на лице была написана решимость, как у человека, внезапно озаренного идеей.
Он порывался сказать что-то важное, крайне нужное и силился теперь побороть свою робость.
«Что же он молчит? — злился Кунин.
— Расселся тут!
Мне ведь некогда возиться с ним!»
Чтобы хоть чем-нибудь сгладить неловкость своего молчания и скрыть борьбу, происходившую в нем, священник начал принужденно улыбаться, и эта улыбка, долгая, вымученная сквозь пот и краску лица, не вязавшаяся с неподвижным взглядом серо-голубых глаз, заставила Кунина отвернуться.
Ему стало противно.
— Извините, батюшка, мне нужно ехать... — сказал он.
Отец Яков встрепенулся, как сонный человек, которого ударили, и, не переставая улыбаться, начал в смущении запахивать полы своей рясы.
При всем отвращении к этому человеку Кунину вдруг стало жаль его, и он захотел смягчить свою жестокость.
— Прошу, батюшка, в другой раз... — сказал он, — а на прощанье у меня к вам будет просьба...
Тут как-то я вдохновился, знаете, и написал две проповеди...
Отдаю на ваше рассмотрение...
Коли сгодятся, прочтите.