— Хорошо-с... — сказал отец Яков, покрывая ладонью лежавшие на столе проповеди Кунина.
— Я возьму-с...
Постояв немного, помявшись и всё еще запахивая ряску, он вдруг перестал принужденно улыбаться и решительно поднял голову.
— Павел Михайлович, — сказал он, видимо стараясь говорить громко и явственно.
— Что прикажете?
— Я слышал, что вы изволили тово... рассчитать своего писаря и... и ищете теперь нового...
— Да...
А вы имеете порекомендовать кого-нибудь?
— Я, видите ли... я...
Не можете ли вы отдать эту должность... мне?
— Да разве вы бросаете священство? — изумился Кунин.
— Нет, нет, — быстро проговорил отец Яков, почему-то бледнея и дрожа всем телом.
— Боже меня сохрани!
Ежели сомневаетесь, то не нужно, не нужно.
Я ведь это как бы между делом... чтоб дивиденды свои увеличить...
Не нужно, не беспокойтесь!
— Гм... дивиденды...
Но ведь я плачу писарю только двадцать рублей в месяц!
— Господи, да я и десять взял бы! — прошептал отец Яков, оглядываясь.
— И десяти довольно!
Вы... вы изумляетесь, и все изумляются.
Жадный поп, алчный, куда он деньги девает?
Я и сам это чувствую, что жадный... и казню себя, осуждаю... людям в глаза глядеть совестно...
Вам, Павел Михайлович, я по совести... привожу истинного бога в свидетели...
Отец Яков перевел дух и продолжал:
— Приготовил я вам дорогой целую исповедь, но... всё забыл, не подберу теперь слов.
Я получаю в год с прихода сто пятьдесят рублей, и все... удивляются, куда я эти деньги деваю...
Но я вам всё по совести объясню...
Сорок рублей в год я за брата Петра в духовное училище взношу.
Он там на всем готовом, но бумага и перья мои...
— Ах, верю, верю!
Ну, к чему всё это? — замахал рукой Кунин, чувствуя страшную тяжесть от этой откровенности гостя и не зная, куда деваться от слезливого блеска его глаз.
— Потом-с, я еще в консисторию за место свое не всё еще выплатил.
За место с меня двести рублей положили, чтоб я по десяти в месяц выплачивал...
Судите же теперь, что остается?
А ведь, кроме того, я должен выдавать отцу Авраамию, по крайней мере, хоть по три рубля в месяц!
— Какому отцу Авраамию?
— Отцу Авраамию, что до меня в Синькове священником был.
Его лишили места за... слабость, а ведь он в Синькове и теперь живет!
Куда ему деваться?
Кто его кормить станет?
Хоть он и стар, но ведь ему и угол, и хлеба, и одежду надо! Не могу я допустить, чтоб он, при своем сане, пошел милостыню просить!
Мне ведь грех будет, ежели что!
Мне грех!
Он... всем задолжал, а ведь мне грех, что я за него не плачу.
Отец Яков рванулся с места и, безумно глядя на пол, зашагал из угла в угол.
— Боже мой! Боже мой! — забормотал он, то поднимая руки, то опуская.
— Спаси нас, господи, и помилуй!
И зачем было такой сан на себя принимать, ежели ты маловер и сил у тебя нет?
Нет конца моему отчаянию!