Спаси, царица небесная.
— Успокойтесь, батюшка! — сказал Кунин.
— Замучил голод, Павел Михайлович! — продолжал отец Яков.
— Извините великодушно, но нет уже сил моих...
Я знаю, попроси я, поклонись, и всякий поможет, но... не могу!
Совестно мне!
Как я стану у мужиков просить?
Вы служите тут и сами видите...
Какая рука подымется просить у нищего?
А просить у кого побогаче, у помещиков, не могу!
Гордость!
Совестно!
Отец Яков махнул рукой и нервно зачесал обеими руками голову.
— Совестно!
Боже, как совестно!
Не могу, гордец, чтоб люди мою бедность видели!
Когда вы меня посетили, то ведь чаю вовсе не было, Павел Михайлович!
Ни соринки его не было, а ведь открыться перед вами гордость помешала!
Стыжусь своей одежды, вот этих латок... риз своих стыжусь, голода...
А прилична ли гордость священнику?
Отец Яков остановился посреди кабинета и, словно не замечая присутствия Кунина, стал рассуждать с самим собой.
— Ну, положим, я снесу и голод, и срам, но ведь у меня, господи, еще попадья есть!
Ведь я ее из хорошего дома взял!
Она белоручка и нежная, привыкла и к чаю, и к белой булке, и к простыням...
Она у родителей на фортепьянах играла...
Молодая, еще и двадцати лет нет...
Хочется небось и нарядиться, и пошалить, и в гости съездить...
А она у меня... хуже кухарки всякой, стыдно на улицу показать.
Боже мой, боже мой!
Только и утехи у нее, что принесу из гостей яблочек или какой кренделечек...
Отец Яков опять обеими руками зачесал голову.
— И выходит у нас не любовь, а жалость...
Не могу видеть ее без сострадания!
И что оно такое, господи, делается на свете.
Такое делается, что если в газеты написать, то не поверят люди...
И когда всему этому конец будет!
— Полноте, батюшка! — почти крикнул Кунин, пугаясь его тона.
— Зачем так мрачно смотреть на жизнь?
— Извините великодушно, Павел Михайлович... — забормотал отец Яков, как пьяный.
— Извините, всё это... пустое, и вы не обращайте внимания...
А только я себя виню и буду винить... Буду!
Отец Яков оглянулся и зашептал:
— Как-то рано утром иду я из Синькова в Лучково; гляжу, а на берегу стоит какая-то женщина и что-то делает...
Подхожу ближе и глазам своим не верю...
Ужас!
Сидит жена доктора, Ивана Сергеича, и белье полощет...
Докторша, институт кончила!
Значит, чтоб люди не видели, норовила пораньше встать и за версту от деревни уйти...
Неодолимая гордость!
Как увидала, что я около нее и бедность ее заметил, покраснела вся...