Когда я подумал об этом, было слишком поздно посылать их, и я решил принести их с собой…
– Хорошо, папа, все в порядке.
Здесь масса цветов.
Может быть, преклонение было печальным, но больше не было молчаливым.
Я недоумевал, как они справлялись с ним во время минутного молчания в память о погибших в день перемирия .
Я думал о возможных причинах, когда дверь снова открылась и вошла миссис Фрост.
Ее деверь сразу к ней подошел, встречая ее восклицаниями.
Она тоже была бледной, но, конечно, не такой, как Элен. Она была в черном вечернем платье под черной пелериной, с черной атласной кастрюлей для пирожков в качестве шляпы… На ней мало что отразилось.
Со своей обычной уверенной манерой она почти не заметила Дадли, кивнула Геберту, поздоровалась с двумя женщинами и пошла через комнату к дочери и племяннику.
Я сидел и наблюдал.
Вдруг появилось новое лицо, человек вошел так тихо через какую-то другую дверь, что я не слышал, как он сделал это.
Это был еще один аристократ, немного потолще, чем первый в холле, но такой же меланхоличный.
– Входите теперь, пожалуйста.
Мы все двинулись.
Я стал позади, пропуская других вперед.
Лу, по-видимому, думал, что Элен должна опереться на его руку, а она, казалось, этого не думала.
Я следовал за ними, задыхаясь от всего этого декорума благопристойности.
Часовня была тускло освещена.
Проводник прошептал что-то миссис Фрост, она качнула головой и повела всех к сиденьям.
Там на стульях было сорок или пятьдесят человек.
Взглянув туда, я увидел несколько лиц, которые видел раньше; среди прочих, Коллинджер, адвокат, пара шпиков в заднем ряду.
Я обошел вокруг задних рядов, потому что увидел там дверь, ведущую в холл…
Гроб, совершенно черный с хромированными ручками, с цветами повсюду вокруг него и на нем, высился впереди.
Минуты через две дверь в дальнем конце открылась, и из нее вышел какой-то парень, встал около гроба и начал вглядываться во всех нас.
Он был одет в форму своей профессии, у него был широкий рот и спокойный уверенный взгляд, никоим образом не дерзкий.
После довольно долгого рассматривания он начал говорить.
Для профессионала, я думаю, он не вызывал возражений.
С меня было достаточно задолго до того, как он закончил, потому что в отношении меня немного елейности хватает надолго.
Если бы мне нужно было вознестись на небо с помощью лести, я бы предпочел, чтобы вы забыли о ней и позволили бы мне найти мой естественный уровень.
Но я говорю только за себя, если вам нравится это, то я надеюсь, вы это и получите.
Мое место сзади позволило мне удрать, как только я услышал «аминь».
Я вышел первым.
За то, что он впустил меня в отдельную отпевальню, я предложил аристократу в холле монету в двадцать пять центов, которую, как я думаю, он взял из-за того, что благородство обязывает.
Я вышел на тротуар… Какой-то нахал вклинился и поставил машину на расстоянии в три дюйма от заднего бампера «родстера», и мне пришлось здорово поизвиваться, чтобы выбраться, не поцарапав крыло машины Геберта.
Затем я дал газу и направился в деловую часть города.
Было почти десять тридцать вечера, когда я добрался домой.
Заглянув в дверь комбината, а увидел, что Вулф был в кресле с закрытыми глазами и с ужасной гримасой на лице, слушая по радио передачу «Час жемчужин мудрости».
В кухне Фриц сидел за маленьким столом, за которым я обычно завтракаю, и раскладывал пасьянс, сняв шлепанцы и уцепившись большими пальцами ног за перекладины другого стула.
Когда я наливал стакан молока из бутылки, которую достал из холодильника, он спросил меня:
– Как прошло?
Хорошие похороны?
Я упрекнул его:
– Тебе следует стыдиться.
Я знал, что все французы грубияны.
– Я не француз!
Я швейцарец.
– Все вы так говорите.
Но ты читаешь французскую газету.
Я сделал первый глоток из стакана, отнес его в кабинет, сел в свое кресло и посмотрел на Вулфа.
Его гримаса казалась даже более искаженной, чем когда я посмотрел на него, проходя мимо.