– Расскажите мне.
– Ну… в первый раз, копт он приснился, мне было примерно шесть лет, в Бали.
С тех пор я часто недоумевала, не случалось ли что-нибудь в тот день, что вызвало бы такой сон, но я ничего не могла вспомнить.
Мне снилось, что я ребенок, не младенец, а достаточно большой, чтобы ходить и бегать, около двух лет, я так понимаю, и на кресле, на салфетке был апельсин, который был очищен и разделен на дольки.
Я взяла одну дольку и съела ее, затем взяла другую и повернулась к человеку, сидящему там на скамье, и протянула ее ему, и я ясно сказала:
«Для папы».
Это был мой голос, только это был детский лепет.
Затем а съела еще дольку, взяла еще одну и снова сказала «для папы», и продолжала так, пока апельсин не кончился.
Я очнулась от этого сна, вся дрожа, и начала плакать.
Мать спала на другой кровати – это было на зашторенной веранде, – она подошла ко мне и спросила, в чем дело, а я сказала:
«Я плачу потому, что чувствую себя такой хорошей».
Я никогда не рассказывала ей, в чем заключался сон.
Мне снился он довольно много раз после этого, я думаю, последний раз, когда мне было около одиннадцати лет, здесь в Нью-Йорке, и я всегда плакала, когда он мне снился.
Вулф спросил:
– Как выглядел этот человек?
Она покачала головой.
– Вот почему это было просто глупо.
Это не был человек, это просто выглядело как человек.
Была одна фотография моего отца, которую сохранила мать, но я не могла бы сказать, что во сне он выглядел похожим на нее.
Это было только… я только просто называла его «папа».
– Действительно.
Возможно, достойно внимания, вследствие специфической картины.
Вы ели апельсины дольками, когда вы были ребенком?
– Я думаю, мне всегда нравились апельсины.
– Ну трудно сказать.
Возможно, как вы говорите, это ничего не значит.
Вы упомянули фотографию отца.
Ваша мать сохранила только одну?
– Да.
Она сохранила ее для меня.
– Не для себя?
– Нет. – Пауза, затем Элен спокойно сказала: – Тут нет никакого секрета.
И вполне естественно.
Мать была очень обижена условиями завещания отца, и я думаю, она имела право обижаться.
Между ними было какое-то недоразумение, я никогда не знала какое именно, около того времени, когда я родилась, но как бы серьезно оно ни было, это было… во всяком случае, он ей ничего не оставил.
Ничего, даже самого маленького дохода.
– Все так, я понимаю.
Оно было оставлено вам под опекой, причем опекуном был назначен ваш дядя – брат вашего отца, Дадли.
Вы когда-нибудь читали это завещание?
– Однажды, очень давно.
Вскоре после того, как мы приехали в Нью-Йорк. Тогда мой дядя дал мне прочитать его.
– В девять лет.
Но вам было трудно читать и понимать его.
Молодец.
Я также понимаю, что распоряжаться вашим имуществом был уполномочен исключительно ваш дядя без всякого права наблюдений как с вашей стороны, так и с чьей-либо другой.
Я полагаю, обычная юридическая фраза такова – «абсолютное и бесконтрольное усмотрение».
Так что, фактически, вы не знаете, как велико будет ваше состояние к вашему двадцать первому дню рождения; это могут быть миллионы, а может быть, и ничего.
Вы можете оказаться в долгах.
Если какие-либо…
– Но, – вмешался Лу, – вы хотите сказать, что мой отец…