Жюльену чрезвычайно не хотелось уходить ни с чем, поэтому он затягивал объяснение.
Он наблюдал за самодовольной физиономией шевалье де Бовуази, который не преминул назвать себя в разговоре этим титулом, задетый тем, что Жюльен называл его просто «сударь».
Жюльен любовался его важностью, к которой примешивался какой-то оттенок легкой кичливости, не покидавшей его ни на минуту.
Он удивлялся его странной манере двигать языком, произнося слова… Но в конце концов по всем этом не было ни малейшего основания для ссоры.
Юный дипломат с величайшей учтивостью выразил свою готовность драться, но отставной лейтенант 96-го полка, который просидел битый час, раздвинув ноги, упершись руками в бедра и выставив локти, заявил, что его друг г-н Сорель отнюдь не способен вступать с человеком в ссору на прусский манер только из-за того, что у этого человека украли его визитные карточки.
Жюльен вышел из дома шевалье де Бовуази в отвратительнейшем настроении.
Карета шевалье ожидала его во дворе перед крыльцом.
Нечаянно подняв глаза, Жюльен узнал в кучере, сидевшем на козлах, своего вчерашнего оскорбителя.
Едва он его увидел, он мигом схватил его за полу длинного кафтана, сбросил с козел и осыпал ударами хлыста.
Двое лакеев бросились на выручку своего товарища и обрушились на Жюльена с кулаками, но он тотчас же выхватил свой маленький пистолет и стал стрелять; они сразу обратились в бегство.
Все это было делом одной минуты.
Шевалье де Бовуази, спускаясь по лестнице с восхитительно важным видом, повторял своим барственным голосом, внушительно оттеняя каждое слово:
«Что такое? Что такое?»
Несомненно, он был заинтересован до крайности, но его дипломатическая важность не позволяла ему обнаружить свое любопытство.
Когда он узнал, в чем дело, эта торжественная важность на его лице постепенно уступила место выражению шутливого хладнокровия, которое никогда не должно покидать лица дипломата.
Лейтенант 96-го понял, что г-ну де Бовуази самому не терпится драться; он тоже решил сделать дипломатический ход, дабы сохранить за своим другом преимущество инициативы.
— Ну, тут уж имеется явное основание для дуэли! — вскричал он.
— Да, я полагаю, вполне достаточное, — сказал дипломат — Выгнать этого мошенника! — сказал он лакеям.
— Пусть кто-нибудь другой сядет на его место.
Открыли дверцу: шевалье непременно желал оказать любезность своему противнику и его секунданту.
Они отправились к другу г-на де Бовуази, и тот указал подходящее для дуэли место.
Дорогой они очень мило беседовали.
Только дипломат выглядел несколько странно в своем шлафроке.
«Хоть это и очень знатные господа, — думал Жюльен, — но они совсем не такие скучные, как те особы, что являются на обеды к господину де Ла-Молю.
Они позволяют себе отступать от благопристойности».
Разговор шел о танцовщицах, которые понравились публике во вчерашнем балете.
Господа эти беспрестанно намекали на какие-то пикантные истории, которых ни Жюльен, ни его секундант, лейтенант 96-го, не знали.
Жюльен был не такой глупец, чтобы притворяться осведомленным: он совершенно непринужденно признался в своем невежестве.
Такое чистосердечие очень понравилось другу шевалье; он рассказал Жюльену эти истории со всеми подробностями и весьма забавно.
Одно обстоятельство чрезвычайно удивило Жюльена.
На какой-то улице карета их задержалась на минутку из-за того, что там шли работы по сооружению временного алтаря для религиозной процессии в честь праздника тела господня.
Дипломат и его приятель позволили себе по этому поводу несколько шуток: здешний кюре, по их словам, был родным сыном архиепископа.
Никогда в доме маркиза де Ла-Моля, претендовавшего на титул герцога, никто не осмелился бы произнести что-либо подобное.
Дуэль закончилась в одну минуту: Жюльен получил пулю в руку, ему сделали перевязку из носовых платков, смоченных водкой, и шевалье де Бовуази весьма вежливо попросил у Жюльена позволения доставить его домой в той самой карете, которая привезла их сюда.
Когда Жюльен назвал особняк де Ла-Моля, юный дипломат и его друг переглянулись.
Фиакр Жюльена стоял тут же, но разговор с этими господами казался ему много более занимательным, нежели речи бравого лейтенанта 96-го полка.
«Бог мой! Так вот это и есть дуэль? Только и всего? — думал Жюльен.
— Какое счастье, что я все-таки поймал этого кучера!
Как бы я мучился, если бы мне пришлось перенести еще и это оскорбление в кафе!»
Приятная беседа почти не прерывалась во все время пути.
И тут Жюльен понял, что дипломатическое притворство в иных случаях тоже бывает полезно.
«Значит, скука вовсе не есть нечто неотъемлемое в разговоре знатных людей, — рассуждал он про себя.
— Ведь вот они подшучивают над крестным ходом, не стесняются рассказывать весьма скабрезные анекдоты, да еще с такими живописными подробностями.
Им не хватает разве что рассуждений о высокой политике, но этот недостаток вполне искупается изяществом речи и удивительной точностью выражений».
Жюльен чувствовал пылкую симпатию к этим молодым людям.
«Как был бы я счастлив, если бы мог встречаться с ними почаще!»
Едва они расстались, шевалье де Бовуази поспешил навести справки о Жюльене; они оказались не блестящими.
Ему было весьма любопытно узнать, с кем он имел дело, прилично ли нанести ему визит.
Те немногие сведения, которые ему удалось раздобыть, были отнюдь не обнадеживающими.
— Это ужасно! — сказал он своему секунданту.