Посмотри, какой у нее странный вид.
— Да, все усилия прилагает, чтобы понравиться.
Смотри, какая прелестная улыбка, вот сейчас, когда она идет в кадрили.
Клянусь честью, неподражаемо.
— А мадемуазель де Ла-Моль и виду не подает, что ее радует эта победа, которую она отлично сознает.
Можно подумать, что она боится понравиться тому, с кем говорит.
— Великолепно!
Вот истинное искусство пленять.
Жюльен тщетно силился разглядеть Матильду семь или восемь мужчин, все гораздо выше его, окружали эту обольстительницу.
— А ведь в этой благородной сдержанности тоже немало кокетства, — промолвил молодой человек с усиками.
— А эти громадные голубые глаза, как медленно они опускаются в тот самый момент, когда кажется, что они уже вот-вот себя выдадут! — подхватил сосед.
— Нет, честное слово, ничего искусней и вообразить нельзя!
— Погляди, как рядом с ней красавица Фурмон стала вдруг какой-то совсем неприметной, — сказал третий.
— Этот сдержанный вид словно говорит вам, сколько радости я подарила бы вам, будь вы человеком, достойным меня!
— Но кто может быть достоин божественной Матильды? — сказал первый.
— Разве какой-нибудь принц королевской крови, статный красавец, умник, герой, отличившийся в войне, и при всем том не старше двадцати лет.
— Побочный сын русского императора. А чтобы сделать его достойным такого брака, его пожалуют во владетельные князья. А может быть, просто-напросто граф Талер, хоть он и похож на наряженного крестьянина?
В дверях стало просторней, и Жюльен мог войти.
«Уж если она кажется этим куклам такой замечательной, стоит рассмотреть ее хорошенько, — подумал он.
— По крайней мере буду хоть знать, в чем заключается совершенство, по мнению этих людей».
Он стал искать ее глазами, и в эту минуту Матильда взглянула на него.
«Мои обязанности призывают меня», — сказал себе Жюльен; но хоть он и выразился гак, он не почувствовал никакой досады.
Любопытство заставляло его двигаться вперед не без чувства удовольствия, а сильно обнаженные плечи Матильды мгновенно увеличили это удовольствие, что, признаться, было отнюдь не лестно для его самолюбия.
«Ее красота, — подумал он, — это красота юности».
Пятеро или шестеро молодых людей, среди которых Жюльен узнал и тех, что беседовали между собою в дверях, находились между ним и ею.
— Вы, сударь, были здесь всю зиму, — сказала она ему.
— Не правда ли, это самый прелестный бал за весь сезон?
Он ничего не ответил.
— Эта кадриль Кулона, по-моему, просто восхитительна, и наши дамы танцуют ее бесподобно.
Молодые люди обернулись, чтобы увидеть счастливца, от которого так настойчиво добивались ответа.
Но ответ не заключал в себе никакого поощрения.
— Вряд ли я могу быть хорошим судьей, мадемуазель. Я провожу жизнь за письменным столом.
Я в первый раз присутствую на таком блестящем бале.
Молодые люди с усиками были явно скандализованы.
— Вы мудрец, господин Сорель, — последовало в ответ заметно оживившимся тоном.
— Вы глядите на все эти балы, на все эти праздники, как философ, как Жан-Жак Руссо.
Эти безумства вас удивляют, но ничуть не пленяют.
Одно словечко в этой фразе внезапно потушило воображение Жюльена и сразу изгнало из его сердца всякое самообольщение.
Губы его сложились в презрительную усмешку; быть может, это получилось несколько чересчур подчеркнуто.
— Жан-Жак Руссо, — отвечал он, — на мой взгляд, просто глупец, когда он берется судить о высшем свете.
Он не понимал его и стремился к нему душой лакея-выскочки.
— Он написал «Общественный договор», — сказала Матильда с благоговением.
— Проповедуя республику и ниспровергая троны монархов, этот выскочка пьянел от счастья, когда какой-нибудь герцог изменял своей обычной послеобеденной прогулке, чтобы проводить кого-либо из его друзей.
— Ах, да! Этот герцог Люксембургский в Монморанси проводил некоего господина Куенде, когда тот возвращался в Париж… — подхватила м-ль де Ла-Моль, с живостью и восторгом предаваясь новообретенному счастью учености.
Она была в восторге от своих знаний, как тот академик, который открыл существование короля Феретрия.
Взор Жюльена по-прежнему был пронизывающим и суровым.
Матильду охватил порыв истинного воодушевления, и холодность ее собеседника совершенно ошеломила ее.
Она была тем более изумлена, что до сих пор обычно сама производила такое впечатление на людей.
В это самое время маркиз де Круазенуа поспешно пробирался к м-ль де Ла-Моль через густую толпу.
Он уже был в трех шагах от нее, но никак не мог подойти ближе.