Жюльен, продолжая беседовать с графом Альтамирой, приближался к тому месту, где она стояла; она глядела на него не отрываясь, вглядываясь в его черты, стараясь отыскать в них те высокие качества, которыми человек может заслужить честь быть приговоренным к смерти.
Жюльен и граф прошли мимо нее. — Да, — говорил Жюльен Альтамире, — Дантонэто был человек!
«О боже! Уж не Дантон ли он? — подумала Матильда. — Но у него такое благородное лицо, а Дантон был страшным уродом и, кажется, мясником».
Жюльен был еще довольно близко от нее; она, не задумываясь, окликнула его: со свойственной ей самоуверенностью и надменностью она прямо обратилась к нему с вопросом, весьма необычным для молодой девушки.
— Ведь он был сущий мясник, этот Дантон, не правда ли? — сказала она.
— Да, в глазах некоторых людей, — отвечал ей Жюльен, поднимая на нее еще горящий от разговора с Альтамирой взгляд, и на лице его отразилось плохо скрытое презрение. — Но, к несчастью для людей знатных, он был адвокатом в Мерин-на-Сене! Иначе говоря, мадемуазель, — ехидно добавил он, — он начал свою карьеру, как и многие пэры из числа тех, что я вижу здесь.
Несомненно в глазах женщин Дантон обладал одним ужасным недостатком: он был очень безобразен.
Эти последние слова он произнес быстро и каким-то необыкновенно странным и положительно неучтивым тоном.
Жюльен подождал минутку, слегка наклонив корпус с видом горделивого смирения.
Казалось, он говорил:
«Мне платят, чтоб я вам отвечал, и я на это существую».
Он не соизволил поднять глаза на Матильду — А она, глядя на него не отрываясь своими широко раскрытыми прекрасными глазами, стояла перед ним, словно его рабыня.
Так как молчание продолжалось, он, наконец, взглянул на нее, как смотрит слуга на господина, ожидая приказаний.
И, хотя глаза его встретились в упор с глазами Матильды, по-прежнему устремленными на него с каким-то странным выражением, он тотчас же отошел с явной поспешностью.
«Как он красив! — сказала себе Матильда, очнувшись, наконец, от своего забытья. — И так превозносит безобразие! Ведь никогда не вспомнит о себе. Нет, он совсем не такой, как Келюс или Круазенуа.
У этого Сореля есть что-то общее с моим отцом, когда он так замечательно разыгрывает на балах Наполеона».
Она совсем забыла о Дантоне.
«Нет, положительно я сегодня скучаю».
Она взяла брата под руку и, к великому его огорчению, заставила его пройтись с ней по зале.
Ей хотелось послушать, о чем они говорят, — этот приговоренный к смерти и Жюльен.
В зале толпилась масса народу.
Наконец ей удалось их настигнуть в тот самый момент, когда в двух шагах от нее Альтамира подошел к подносу взять вазочку с мороженым.
Он стоял полуобернувшись и продолжал разговаривать с Жюльеном.
И вдруг увидел руку в расшитом обшлаге, которая протянулась к вазочке рядом с его рукой.
Это шитье, видимо, привлекло его внимание: он обернулся посмотреть на человека, которому принадлежала эта рука.
В тот же миг его благородные и такие простодушные глаза сверкнули чуть заметным презрением.
— Вы видите этого человека? — тихо сказал он Жюльену. — Это князь Арачели, посол***.
Сегодня утром он требовал моей выдачи: он обращался с этим к вашему министру иностранных дел, господину де Нервалю.
Вот он, поглядите, там играет в вист.
Господин де Нерваль весьма склонен выдать меня, потому что в тысяча восемьсот шестнадцатом году мы передали вам двух или трех заговорщиков.
Если меня выдадут моему королю, он меня повесит в двадцать четыре часа.
И арестовать меня явится один из этих прелестных господ с усиками.
— Подлецы! — воскликнул Жюльен почти громко.
Матильда не упустила ни одного слова из этого разговора.
Вся скука ее исчезла.
— Не такие уж подлецы, — возразил граф Альтамира.
— Я заговорил о себе, просто чтобы дать вам наглядное представление.
Посмотрите на князя Арачели, он каждые пять минут поглядывает на свой орден Золотого Руна. Он в себя не может прийти от радости, видя у себя на груди эту безделушку.
Этот жалкий субъект просто какой-то анахронизм.
Лет сто тому назад орден Золотого Руна представлял собой высочайшую почесть, но ему в то время не позволили бы о нем и мечтать.
А сегодня, здесь, среди всех этих знатных особ, надо быть Арачели, чтобы так им восхищаться.
Он способен целый город перевешать ради этого ордена.
— Не такой ли ценой он и добыл его? — с горечью спросил Жюльен.
— Да нет, не совсем так, — холодно отвечал Альтамира. — Ну может быть, он приказал у себя на родине бросить в реку десятка три богатых помещиков, слывших либералами.
— Вот изверг! — снова воскликнул Жюльен.
Мадемуазель де Ла-Моль, склонив голову и слушая с величайшим интересом, стояла так близко от него, что ее чудные волосы чуть не касались его плеча.
— Вы еще очень молоды! — отвечал Альтамира.
— Я говорил вам, что у меня в Провансе есть замужняя сестра.
Она и сейчас недурна собой: добрая, милая, прекрасная мать семейства, преданная своему долгу, набожная и совсем не ханжа.
«К чему это он клонит?» — подумала м-ль де Ла-Моль.