В то время как он, стараясь сосредоточиться, перечитывал первое письмо, он вдруг услышал рядом с собой шелест шелкового платья; он быстро обернулся: м-ль де Ла-Моль стояла в двух шагах от стола; она смеялась.
Жюльена охватило чувство досады: его прерывали второй раз.
Что же касается Матильды, она ясно чувствовала, что ровно ничего не значит для этого молодого человека; смех ее был притворным, она старалась скрыть свое замешательство, и это ей удалось.
— Вы, по-видимому, думали о чем-то очень интересном, господин Сорель?
Может быть, вам вспомнилась какая-нибудь любопытная подробность того заговора, который… послал к нам в Париж графа Альтамиру?
Расскажите мне, что это такое, я прямо сгораю от любопытства.
Я никому не скажу, клянусь вам!
Слушая самое себя, она удивлялась, как это она могла произнести эти слова.
Как так? Она умоляет своего подчиненного?
Замешательство ее еще более усилилось, и она добавила шутливо-небрежным тоном:
— Что бы это такое могло быть, что заставило вас, обычно такого холодного, превратиться вдруг во вдохновенное существо, вроде микеланджеловского пророка.
Этот внезапный и бесцеремонный допрос возмутил Жюльена, и на него словно нашло какое-то безумие.
— Дантон правильно делал, что воровал? — внезапно заговорил он с каким-то ожесточением, которое, казалось, с секунды на секунду все возрастало.
— Пьемонтские, испанские революционеры должны были запятнать свой народ преступлениями?
Раздавать направо и налево людям без всяких заслуг командные места в армии и всякие ордена?
Ведь люди, которые получили бы эти отличия, должны были бы опасаться возвращения короля!
Следовало ли отдать туринскую казну на разграбление?
Короче говоря, мадемуазель, — сказал он, наступая на нее с грозным видом, — должен ли человек, который хочет истребить невежество и преступление на земле, разрушать, как ураган, и причинять зло не щадя, без разбора?
Матильде стало страшно; она не могла вынести его взгляда и невольно попятилась.
Она молча поглядела на него, потом, устыдившись своего страха, легкими шагами вышла из библиотеки. ?
X
КОРОЛЕВА МАРГАРИТА
Любовь!
В каких только безумствах не заставляешь ты нас обретать радость!
«Письма португальской монахини»
Жюльен перечел свои письма.
Зазвонил колокол к обеду. «Каким я, должно быть, кажусь смешным этой парижской кукле! — подумал он.
— Что за безумие на меня нашло — рассказывать ей, о чем я думаю на самом деле!
А может быть это и не такое уж безумие.
Сказать правду в данном случае было достойно меня.
И зачем ей понадобилось приходить сюда и допрашивать меня о вещах, для меня дорогих?
Это просто нескромность с ее стороны!
Неприличный поступок!
Мои мысли о Дантоне отнюдь не входят в те обязанности, за которые мне платит ее отец».
Войдя в столовую, Жюльен сразу забыл о своем недовольстве, увидев м-ль де Ла-Моль в глубоком трауре; это показалось ему тем более удивительным, что из семьи никто, кроме нее, не был в черном.
После обеда он окончательно пришел в себя от того неистового возбуждения, в котором пребывал весь день.
На его счастье, за обедом был тот самый академик, который знал латынь.
«Вот этот человек, пожалуй, не так уж будет насмехаться надо мной, — подумал Жюльен, — если предположить, что мой вопрос о трауре мадемуазель де Ла-Моль действительно окажется неловкостью».
Матильда смотрела на него с каким-то особенным выражением.
«Вот оно, кокетство здешних женщин; точь-в-точь такое, как мне его описывала госпожа де Реналь, — думал Жюльен.
— Сегодня утром я был не особенно любезен с ней, не уступил ее прихоти, когда ей вздумалось со мной поболтать.
И от этого я только поднялся в ее глазах.
Ну, разумеется, черт в убытке не будет.
Она мне это еще припомнит, даст мне почувствовать свое презрительное высокомерие; я, пожалуй, только ее раззадорил.
Какая разница по сравнению с тем, что я потерял!
Какое очарование естественное!
Какое чистосердечие!
Я знал ее мысли раньше, чем она сама, я видел, как они рождались, и единственный мой соперник в ее сердце был страх потерять детей.
Но это такое разумное и естественное чувство, что оно было приятно мне, хоть я и страдал из-за него.
Глупец я был… Мечты о Париже, которыми я тогда упивался, лишили меня способности ценить по-настоящему эту божественную женщину.