И, может быть, только для того, чтобы изощряться в этом над более занятными жертвами, чем ее почтенные родители, академик да еще пять-шесть приживалов, которые заискивали перед ней, она и подавала надежды маркизу де Круазенуа, графу де Келюсу и еще двум-трем в высшей степени достойным молодым людям.
Это были для нее просто новые мишени для насмешек.
Мы вынуждены с огорчением признаться, — ибо мы любим Матильду, — что от кой-кого из этих молодых людей она получала письма, а иной раз и отвечала им.
Спешим добавить, что в современном обществе с его нравами эта девушка составляла исключение.
Уж никак не в недостатке благонравия можно было упрекнуть воспитанниц аристократического монастыря Сердца Иисусова.
Однажды маркиз де Круазенуа вернул Матильде довольно неосмотрительное письмо, которое она написала ему накануне; проявляя столь мудрую осторожность, он надеялся подвинуть вперед свои дела.
Но Матильду в этой переписке пленяло именно безрассудство.
Ей нравилось рисковать.
После этого она не разговаривала с ним полтора месяца.
Ее забавляли письма этих молодых людей, но, по ее словам, все они были похожи одно на другое.
Вечно одни и те же изъявления самой глубокой, самой безутешной любви.
— Все они на один лад, рыцари без страха и упрека, готовые хоть сейчас отправиться в Палестину, — говорила она своей кузине.
— Можно ли представить себе что-нибудь более невыносимое?
И такие письма мне предстоит получать всю жизнь!
Ведь стиль этих посланий может изменяться ну разве что раз в двадцать лет, в соответствии с родом занятий, на которые меняется мода.
Уж, верно, во времена Империи они все-таки были не так бесцветны.
Тогда молодые люди из светского общества либо наблюдали, либо совершали сами какие-то дела, в которых действительно было что-то великое.
Мой дядя герцог Н. был в бою под Ваграмом.
— Да разве требуется какой-нибудь ум, чтобы рубить саблей? — возразила мадемуазель Сент-Эридите, кузина Матильды. — Но уж если кому это довелось, так они вечно только об этом и рассказывают.
— Так что же! Эти рассказы доставляют мне удовольствие.
Участвовать в настоящем сражении, в наполеоновской битве, когда на смерть шли десять тысяч солдат, — это доказывает истинную храбрость.
Смотреть в лицо опасности — возвышает душу и избавляет от скуки, в которой погрязли все мои несчастные поклонники, — а она так заразительна, эта скука!
Кому из них может прийти мысль совершить что-нибудь необыкновенное?
Они добиваются моей руки, — подумаешь, какой подвиг!
Я богата, отец мой создаст положение зятю!
Ах, если бы он нашел мне кого-нибудь хоть чуточку позанятнее!
Образ мыслей Матильды, живой, ясный, красочный, влиял несколько развращающе на ее язык, как вы это можете заметить.
Частенько какое-нибудь ее словечко коробило ее благовоспитанных друзей.
И если бы только Матильда не пользовалась таким успехом, они чуть ли не открыто признались бы в том, что у нее иногда проскальзывают кое-какие сочные выражения, отнюдь не совместимые с женской деликатностью.
А она, в свою очередь, была жестоко несправедлива к этим изящным кавалерам, которыми кишит Булонский лес.
Она смотрела на будущее не то чтобы с ужасом, — это было бы слишком сильное чувство, — но с отвращением — явление весьма редкое в таком возрасте.
Чего ей было желать?
Все у нее было: богатство, знатность, происхождение, ум, красота, — всем этим, как уверяли ее окружавшие и как она знала сама, ее щедро наделила воля случая.
Вот каким размышлениям предавалась эта самая завидная наследница во всем Сен-Жерменском предместье, когда она вдруг почувствовала, что ей доставляют удовольствие прогулки с Жюльеном.
Ее изумляла его гордость: она восхищалась тонкостью ума этого простолюдина.
«Он сумеет попасть в епископы, как аббат Мори», — думала она.
Вскоре это искреннее и отнюдь не наигранное упорство, с которым наш герой оспаривал некоторые ее мысли, заинтересовало ее; она задумывалась над этим; она посвящала свою приятельницу во все подробности своих разговоров с ним, и ей казалось, что она никак не может передать их подлинный характер, их оттенки.
И вдруг ее озарила мысль:
«Мне выпало счастье полюбить, — сказала она себе однажды в неописуемом восторге.
— Я люблю, люблю, это ясно.
Девушка моего возраста, красивая, умная, — в чем еще она может найти сильные ощущения, как не в любви?
Как бы я ни старалась, я никогда не смогу полюбить ни этого Круазенуа, ни Келтоса, ни tutti quanti.
Они безукоризненны, и, пожалуй, слишком безукоризненны. Словом, мне с ними скучно».
Она стала припоминать про себя все описания страсти, которые читала в «Манон Леско», в «Новой Элоизе», в «Письмах португальской монахини» и т. д.
Речь шла, само собой разумеется, о высоком чувстве: легкое любовное увлечение было недостойно девушки ее лет и ее происхождения.
Любовью она называла только то героическое чувство, которое встречалось во Фракции времен Генриха III и Бассомпьера.
Такая любовь неспособна была трусливо отступить перед препятствиями; наоборот, она толкала на великие дела.
«Какое несчастье для меня, что у нас сейчас не существует настоящего двора, как двор Екатерины Медичи или Людовика XIII!
Я чувствую, что способна на все самое смелое, самое возвышенное.
Чего бы я только не сделала для такого доблестного короля, как Людовик XVI, если бы сейчас такой король был у моих ног!