Я повторю ему слова моего брата.
Мне хочется посмотреть, что он на это ответит.
Надо только уловить такой момент, когда у него загораются глаза.
Тогда он не может мне лгать».
«А что, если это Дантон? — промолвила она, очнувшись от долгого раздумья.
— Ну что ж! Начнись опять революция, какую роль придется тогда играть Круазенуа и моему брату?
Она уже предопределена заранее: величественная покорность Судьбе.
Это будут героические бараны, которые дадут перерезать себя без малейшего сопротивления.
Единственно, чего они будут опасаться, умирая, — это опять-таки погрешить против хорошего тона.
А мой маленький Жюльен, если у него будет хоть какая-нибудь надежда спастись, всадит пулю в лоб первому якобинцу, который явится его арестовать.
Уж он-то не побоится дурного тона, нет».
Эти слова заставили ее задуматься. Они пробудили в ней какие-то мучительные воспоминания, и весь ее задор сразу пропал.
Слова эти напомнили ей шутки г-д де Келюса, де Круазенуа, де Люза и ее брата. Все они в один голос упрекали Жюльена в том, что у него вид святоши — смиренный, лицемерный.
— Ах, — вдруг воскликнула она с радостно загоревшимся взором, — их ехидство и эти постоянные шутки и доказывают, наперекор им самим, что это самый замечательный человек из всех, кого мы видели в эту зиму!
Что им за дело до его недостатков, до его смешных странностей?
В нем есть настоящее величие, и это-то их и задевает, несмотря на всю их снисходительность и доброту.
Разумеется, он беден и он учился, чтобы стать священником, а они командуют эскадронами, и им нет надобности учиться. Это много удобнее.
И, однако, несмотря на все минусы — этот его неизменный черный костюм и поповскую мину, с которой бедняжке приходится ходить, чтобы не умереть с голоду, — его превосходство пугает их. Это совершенно ясно.
А эта поповская мина мгновенно у него улетучивается, стоит нам только хоть на несколько секунд остаться с ним наедине. Когда этим господам случается отпустить какую-нибудь остроту, которая им самим кажется блестящей и неожиданной, они прежде всего поглядывают на Жюльена.
Я это прекрасно заметила.
И ведь они отлично знают, что сам он никогда не заговорит с ними, пока к нему не обратятся с вопросом.
Он разговаривает только со мной.
Он видит во мне возвышенную натуру.
А на их возражения отвечает ровно столько, сколько этого требует вежливость.
И сейчас же почтительно умолкает.
Со мной он готов спорить целыми часами и только тогда не сомневается в своей правоте, когда у меня не находится ни малейшего возражения.
И в конце концов за всю эту зиму мы ни разу не поссорились с ним всерьез, разве что иногда говорили друг другу колкости нарочно, для того, чтобы обратить на себя внимание.
Да что там, даже отец-уж на что выдающийся человек, ведь только ему мы обязаны престижем нашего дома, — и тот уважает Жюльена.
Все остальные его ненавидят, но никто не презирает его, если не считать этих ханжей, приятельниц моей матушки.
Граф де Келюс был или старался прослыть страстным любителем лошадей; вся жизнь его проходила на конюшне, он нередко даже завтракал там.
Такая необыкновенная страсть, а также привычка никогда не улыбаться завоевали ему великое уважение среди друзей; словом, это была выдающаяся фигура, сущий орел этого маленького кружка.
Едва только все они собрались на другой день позади огромного кресла г-жи де Ла-Моль — Жюльен на этот раз отсутствовал, — как г-н де Келюс, поддерживаемый Круазенуа и Норбером, принялся ретиво оспаривать лестное мнение Матильды о Жюльене, и при этом без всякого повода, а прямо с места в карьер, едва только он увидел м-ль де Ла-Моль.
Она сразу разгадала этот нехитрый маневр и пришла в восхищение.
«Вот они все теперь друг за дружку, — подумала она, — все против одного даровитого человека, у которого нет и десяти луидоров ренты и который не может даже ответить им, пока они не соблаговолят обратиться к нему с вопросом.
Он внушает им страх даже в своем черном костюме.
Что же было бы, если бы он носил эполеты?»
Никогда еще она не блистала таким остроумием. Едва они повели — наступление, как она сразу обрушилась язвительнейшими насмешками на Келюса и его союзников.
Когда огонь шуток этих блестящих офицеров был подавлен, она обратилась к г-ну де Келюсу.
— Стоит завтра какому-нибудь дворянину из франшконтейских гор установить, что Жюльен — его побочный сын, и завещать ему свое имя и несколько тысяч франков, — не пройдет и полутора месяцев, как у него появятся совсем такие же усы, как у вас, господа, а через каких-нибудь полгода он сделается гусарским офицером, как и вы, господа.
И тогда величие его характера уж отнюдь не будет смешным.
Я вижу, господин будущий герцог, у вас теперь остался только один, да и тот негодный и устаревший, довод — превосходство придворного дворянства над дворянством провинциальным.
А что же у вас останется, если я вас сейчас припру к стене и дам в отцы Жюльену испанского герцога, томившегося в плену в Безансоне во время наполеоновских войн? Представьте себе, что в порыве раскаяния этот герцог на смертном одре признает Жюльена своим сыном! Все эти разговоры о незаконном рождении показались г-дам де Келюсу и де Круазенуа несколько дурного тона.
Вот все, что они изволили усмотреть в рассуждениях Матильды.
Как ни привык подчиняться сестре Норбер, но ее речи были уж до того ясны, что он принял внушительный вид, который, надо признаться, отнюдь не шел к его улыбающейся и добрейшей физиономии, и даже осмелился сказать по этому поводу несколько слов.
— Уж не больны ли вы, друг мой? — состроив озабоченную мину, сказала ему Матильда.
— Должно быть, вы захворали всерьез, если вам приходит в голову отвечать нравоучениями на шутку.
Вы — и нравоучения!
Уж не собираетесь ли вы стать префектом!
Матильда очень скоро позабыла и обиженный тон графа де Келюса, и недовольство Норбера, и безмолвное отчаяние де Круазенуа.
Ей надо было разрешить одно роковое сомнение, которое закралось в ее душу.