«Жюльен искренен со мной, — думала она — В его годы, при таком подчиненном положении, да еще снедаемый невероятным честолюбием, он, конечно, испытывает потребность в друге, — я и есть этот друг; но я не вижу у него никакой любви.
А ведь это такая смелая натура, он бы не побоялся сказать мне, что любит меня».
Эта неуверенность, этот спор с самой собой, который заполнял теперь каждое мгновение жизни Матильды — ибо достаточно ей было поговорить с Жюльеном, как у нее находились новые доводы и возражения, — окончательно излечили ее от приступов скуки, беспрестанно одолевавшей ее до сих пор.
Дочь весьма умного человека, который в один прекрасный день мог, став министром, вернуть духовенству его угодья, м-ль де Ла-Моль была предметом самой неумеренной лести в монастыре Сердца Иисусова.
Такое несчастье навсегда остается непоправимым.
Ей внушили, что благодаря всяческим преимуществам — происхождению, состоянию и всему прочему — она должна быть счастливее всех других.
Вот это-то и является источником скуки всех королей в мире и их бесконечных самодурств.
Матильда не избежала пагубного влияния этого внушения.
Каким умом ни обладай, трудно в десять лет устоять перед лестью целого монастыря, лестью, к тому же столь прочно обоснованной.
С той минуты, как она решила, что любит Жюльена, она перестала скучать.
Она восторгалась своей решимостью изведать великую страсть.
«Но это очень опасная забава, — говорила она себе — Тем лучше! В тысячу раз лучше!
Без этой высокой страсти я умирала от скуки в самую прекрасную пору моей жизни — от шестнадцати до двадцати лет.
Я и так уже упустила лучшие годы. Все развлечения для меня заключались в том, что я вынуждена была слушать бессмысленные рассуждения приятельниц моей матери: а ведь говорят, что в тысяча семьсот девяносто втором году в Кобленце они вовсе не отличались такой суровостью, как их теперешние нравоучения».
В такие минуты великих сомнений, одолевавших Матильду, Жюльен много раз замечал на себе ее долгие взгляды и не понимал, что это значит.
Он ясно чувствовал, что в обращении с ним графа Норбера появилась какая-то чрезмерная холодность, что г-да де Келюс, де Люз, де Круазенуа стали держаться с ним крайне высокомерно.
Но он уже привык к этому.
Неприятности такого рода случались с ним не раз после какого-нибудь вечера, когда он блистал в разговоре больше, чем подобало его положению.
Если бы не то исключительное внимание, которое проявляла к нему Матильда, и не собственное его любопытство, которое подзадоривало его узнать, что, в сущности, за всем этим кроется, он бы решительно уклонился от послеобеденных прогулок по саду в компании этих блестящих молодых людей с усиками, увивавшихся возле м-ль де Ла-Моль.
«Да, невозможно, чтобы я так уж ошибался, — рассуждал сам с собой Жюльен — Ясно, что мадемуазель де Ла-Моль поглядывает на меня как-то очень странно.
Но даже когда ее прекрасные голубые глаза устремлены на меня как будто в самозабвении, я всегда читаю в глубине их какую-то пытливость, что-то холодное и злое.
Возможно ли, чтобы это была любовь?
Какая разница! Таким ли взором глядела на меня госпожа де Реналь!»
Как-то раз после обеда Жюльен, проводив г-на де Ла-Моля до его кабинета, поспешно возвращался в сад.
Когда он подходил к компании, окружавшей Матильду, до него долетело несколько громко произнесенных слов.
Матильда поддразнивала брата.
Жюльен дважды отчетливо услышал свое имя.
Как только он подошел, внезапно воцарилось полное молчание, и их неловкие попытки прервать его явно не удавались.
М-ль де Ла-Моль и ее брат оба были слишком возбуждены и неспособны говорить о чем-либо другом. Г-да де Келюс, де Круазенуа, де Люз и еще один их приятель встретили Жюльена ледяной холодностью.
Он удалился. ?
XIII
ЗАГОВОР
Обрывки разговоров, случайные встречи превращаются в неопровержимые доказательства для человека, наделенного воображением, если в сердце его сокрыта хоть искра пламени. Шиллер
На другой день он снова наткнулся на Норбера с сестрой, когда они разговаривали о нем.
Едва только они его увидели, воцарилось мертвое молчание, точь-в-точь как накануне.
Теперь уж ничто не могло остановить его подозрений.
Так, значит, эти прелестные молодые люди вздумали издеваться над ним?
Признаться, это гораздо более вероятно и естественно, чем эта вообразившаяся мне страсть мадемуазель де Ла-Моль к ничтожному письмоводителю.
Да разве эти люди способны на какую-нибудь страсть?
Строить козни — вот это они умеют.
Они завидуют моему скромному дару, умению овладеть разговором.
Зависть — вот их уязвимое место.
Таким образом, все очень просто объясняется.
Мадемуазель де Ла-Моль задумала убедить меня, что она ко мне неравнодушна, с единственной целью сделать меня посмешищем в глазах своего нареченного.
Это ужасное подозрение резко изменило душевное состояние Жюльена.
Оно сразу подавило в его сердце зачаток зарождавшейся любви.
Ведь любовь эта была вызвана только исключительной красотой Матильды или, вернее даже, ее царственной осанкой, ее роскошными туалетами.
А Жюльен в этом отношении был еще сущим простачком.
Недаром говорят, что самое ошеломляющее впечатление на простолюдина, пробившегося своим умом в верхние слои общества, производит красивая светская женщина.
Ведь не душевные качества Матильды погружали Жюльена в мечты все эти дни.