— И он сделал стремительное движение выпада.
— До сих пор в его глазах я был просто холуем, который расхрабрился не в меру.
После этого письма я ему ровня».
«Да, — медленно продолжал он, с каким-то необыкновенным сладострастием смакуя каждое слово, — наши достоинства — маркиза и мои — были взвешены, и бедняк плотник из Юры одержал победу».
«Прекрасно! — воскликнул он. — Так я и подпишусь под своим письмом.
Не вздумайте воображать, мадемуазель де Ла-Моль, что я забуду о своем положении.
Я вас заставлю хорошенько понять и почувствовать, что именно ради сына плотника изволили вы отказаться от потомка славного Ги де Круазенуа, который ходил с Людовиком Святым в крестовый поход».
Жюльен был не в силах больше сдерживать свою радость.
Его потянуло в сад.
Ему было тесно взаперти у себя в комнате; он задыхался.
«Я, ничтожный крестьянин из Юры, — без конца повторял он самому себе, — осужденный вечно ходить в этом унылом, черном одеянии!
Ах, двадцать лет тому назад и я бы щеголял в мундире, как они!
В те времена человек, как я, или был бы уже убит, или стал бы генералом в тридцать шесть лет».
Письмо, которое он сжимал в руке, словно придавало ему росту; он чувствовал себя героем.
Теперь, правда, этот черный сюртук может к сорока годам дать местечко на сто тысяч франков и голубую ленту, как у епископа Бовезского.
«Ну что ж, — сказал он с какой-то мефистофельской усмешкой, — значит, я умнее их; я выбрал себе мундир по моде, во вкусе нашего века».
И честолюбие его вспыхнуло с удвоенной силой, а вместе с ним и его приверженность к сутане.
«А сколько кардиналов еще более безвестного происхождения, чем я, добивались могущества и власти!
Взять хотя бы моего соотечественника Гранвеля».
Мало-помалу возбуждение Жюльена улеглось; начало брать верх благоразумие.
Он сказал себе, как его учитель Тартюф, — эту роль он знал наизусть:
Невинной шуткой все готов я это счесть.
…………………………………………
Но не доверюсь я медовым тем речам,
Доколе милости, которых так я жажду,
Не подтвердят мне то, что слышу не однажды…
«Тартюфа тоже погубила женщина, а ведь он был не хуже других… Мой ответ могут потом показать кому-нибудь, но у нас против этого есть средство, — произнес он с расстановкой, сдерживая подымавшуюся в нем ярость.
— Мы с того и начнем, что повторим в нем самые пылкие фразы из письма несравненной Матильды.
Да, но вот четверо лакеев господина де Круазенуа бросаются на меня и отнимают у меня это письмо.
Ну нет, я хорошо вооружен, и им должна быть известна моя привычка стрелять в лакеев.
Так-то так! Но один из них может оказаться храбрым малым, да ему еще посулят сотню наполеондоров.
Я его уложу на месте или раню, а им только этого и надо.
Меня тут же сажают в тюрьму, как полагается по закону, я попадаю в руки полиции, правосудие торжествует, и господа судьи с чистой совестью отправляют меня в Пуасси разделить компанию с господами Фонтаном и Магалоном.
И я там буду валяться вповалку с четырьмястами оборванцев… И я еще вздумал жалеть этих людей! — вскричал он, стремительно вскакивая.
— А они когда-нибудь жалеют людей из третьего сословия, когда те попадают им в руки?»
И это восклицание было предсмертным вздохом его признательности к г-ну де Ла-Молю, которая все еще невольно мучила его.
«Не извольте торопиться, господа дворяне, я отлично понимаю эти ваши макиавеллические хитрости. Аббат Малон или господин Кастанед из семинарии вряд ли придумали бы лучше.
Вы похитите у меня это обманное письмецо, и я окажусь вторым полковником Кароном в Кольмаре.
Минуточку, господа. Я отправлю это роковое письмо в наглухо запечатанном пакете на хранение к господину аббату Пирару.
Это честнейший человек, янсенист, и в силу этого он не способен прельститься деньгами — его не подкупишь.
Да, но только у него привычка вскрывать письма… Нет, я отошлю это письмо к Фуке».
Надо сознаться, взор Жюльена был ужасен, лицо его стало отвратительно, оно дышало откровенным преступлением.
Это был несчастный, вступивший в единоборство со всем обществом.
«К оружию!» — вскричал он.
И одним прыжком соскочил с крыльца особняка.
Он ворвался в будку уличного писца, испугав его своим видом.
— Перепишите! — сказал он, протягивая ему письмо м-ль де Ла-Моль.
Покуда писец корпел над перепиской, он сам успел написать Фуке: он просил его сохранить этот драгоценный пакет.
«Ах, что же это я! — вдруг спохватился он. — Фискальный кабинет на почте вскроет мой пакет и вручит вам то, что вы ищете… Нет, господа!»
Он вышел и отправился к некоему книгопродавцу — протестанту; он купил у него огромную Библию и ловко спрятал письмо Матильды под переплетом, затем сдал все это упаковать, и пакет его отправился почтой, на имя одного из работников Фуке, о котором ни одна душа в Париже понятия не имела.