Тому назад несколько месяцев Матильда отчаивалась встретить когда-либо человека, который бы хоть немножко отличался от общего шаблона.
Она придумала себе развлечение: вступить в переписку с некоторыми молодыми людьми из общества.
Такая предосудительная вольность, такая опрометчивость молодой девушки могли серьезно уронить ее в глазах г-на де Круазенуа, его отца, герцога де Шона, и всей этой семьи, которая, узнав о том, что предполагаемый брак расстраивается, могла бы осведомиться о причинах этого.
Матильда даже иной раз не спала в те дни, когда отваживалась написать кому-нибудь письмо.
Но ведь ее письма тогда были только ответами.
А здесь она сама осмелилась написать, что любит.
Она написала сама, первая (какое ужасное слово!), человеку, занимающему самое последнее место в обществе.
Стань этот поступок известен, это, безусловно, опозорило бы ее навеки.
Никто из женщин, бывающих у ее матери, не осмелился бы стать на ее сторону!
Да и что можно было бы придумать для ее оправдания, чтобы они могли повторить это и ослабить удар ужасающего презрения гостиных?
Ведь даже вымолвить такое признание — и то было бы ужасно; а написать!
«Есть вещи, которых не пишут!» — вскричал Наполеон, узнав о капитуляции при Байлене.
И ведь как раз Жюльен и рассказал ей об этой фразе, точно он заранее хотел преподать ей урок.
Но все это еще были пустяки; мучительные опасения Матильды проистекали из других причин.
Невзирая на то, какое ужасное впечатление могло все это произвести на общество, какой несмываемый позор и презрение грозили ей, — ибо она оскорбляла свою касту, — Матильда решилась написать человеку совсем иной породы, нежели все эти Круазенуа, де Люзы, Келюсы.
Глубина, непостижимость натуры Жюльена могли испугать даже при самых обычных отношениях с ним.
А она собиралась сделать его своим возлюбленным, быть может, своим властелином.
«Кто знает, какие у него появятся притязания, если я когда-нибудь окажусь в его власти?
Ну что ж, мне придется тогда сказать себе, как говорила Медея: «Средь всех опасностей что ж ныне мне осталось? — Я — я сама!»
«У Жюльена нет никакого уважения к благородству крови, — думала она.
— Хуже того, может быть, он даже вовсе и не влюблен в меня!»
В эти мучительные минуты ужасных сомнений ее стали преследовать мысли о женской гордости.
«Все должно быть необычно в судьбе такой девушки, как я!» — вскричала однажды разгневанная Матильда.
И тогда гордость, которая была взлелеяна в ней с колыбели, восстала против добродетели.
В эту минуту отъезд Жюльена внезапно ускорил ход событий. (Такие натуры, к счастью, весьма редки.)
Вечером, уже совсем поздно, Жюльену пришло в голову схитрить: он распорядился отнести свой дорожный сундук в швейцарскую и поручил это лакею, который ухаживал за горничной м-ль де Ла-Моль.
«Может быть, эта хитрость ни к чему и не поведет, — сказал он себе, — но если она удастся, Матильда подумает, что я уехал».
И он уснул, очень довольный своей проделкой.
Матильда не сомкнула глаз.
На другой день Жюльен спозаранку ушел из дому, никем не замеченный, но вернулся, когда еще не было восьми часов.
Едва он вошел в библиотеку, как в дверях появилась м-ль де Ла-Моль.
Он передал ей свой ответ.
Он подумал, что ему следовало бы что-то сказать ей — более удобный момент трудно было бы и выбрать, — но м-ль де Ла-Моль не пожелала его слушать и исчезла.
Жюльен был в восторге, ибо он не знал, что ей сказать.
«Если только все это не шутка, которую они затеяли сообща с графом Норбером, ясно как день, что именно мои невозмутимо холодные взгляды, они-то и зажгли эту диковинную любовь, которую эта знатная девица вздумала питать ко мне.
Я оказался бы непозволительно глуп, если бы когда-нибудь позволил себе увлечься всерьез этой долговязой белобрысой куклой».
Это умозаключение привело к тому, что он почувствовал себя таким холодным и расчетливым, каким никогда в жизни не был.
«В сражении, которое сейчас готовится, — продолжал он, — ее дворянская гордость будет своего рода пригорком — военной позицией между мной и ею.
Вот по нему-то и надо бить.
Я преглупо поступил, оставшись в Париже. Эта оттяжка с отъездом унижает меня, ставит меня в невыгодное положение, если, конечно, это не что иное, как комедия.
А чем бы я рисковал, если бы уехал?
Вышло бы, что и я насмеялся над ними, в случае если они насмехаются надо мной.
А если она действительно сколько-нибудь интересуется мной, то ее интерес ко мне только вырос бы от этого во сто раз».
Письмо м-ль де Ла-Моль до такой степени приятно польстило тщеславию Жюльена, что хоть он и посмеивался, не решаясь поверить тому, что произошло, но ему и в голову не пришло серьезно подумать, как уместен был бы его отъезд.
Он был чрезвычайно чувствителен к своим промахам, — это была злосчастная черта его характера.
На этот раз он до такой степени огорчился, что у него чуть ли не вылетела из памяти необычайная победа, предшествовавшая этой маленькой неудаче, когда вдруг, часов около девяти, на пороге библиотеки появилась м-ль де Ла-Моль, бросила ему письмо и убежала.
«Похоже, что это будет роман в письмах, — промолвил он, поднимая письмо.
— Неприятель делает вероломную вылазку, ну, а я пущу в ход холодность и добродетель!»
У него просили определенного ответа, при этом с таким высокомерием, что его это развеселило.
Он доставил себе удовольствие и исписал целых две страницы, дурачась над людьми, которым вздумалось издеваться над ним, и в конце письма забавы ради прибавил, что уезжает завтра рано утром.